21

Воздух в комнате застыл. Слова Дэонара, тихие и ровные разрезали тишину.

Откусила. Себе. Язык.

Я несколько оторопело смотрела в его широкую, неподвижную спину. Губы сами собой приоткрылись, выпуская тихий, сдавленный звук.

— Ого...

И всё. Мозг, обычно работающий с бешеной скоростью, просто выключился, а потом перезагрузился, пытаясь осознать услышанное. В голове завертелся безумный калейдоскоп. Почему? Зачем?! Эта женщина, чьего имени я даже не знала, ворвалась сюда, дыша ненавистью. Она обвинила меня в смерти своего мужа, влепила пощечину.

Она видела во мне корень всех своих бед. И вот у неё был шанс. Идеальный шанс! Она могла рассказать всё этому ледяному чудовищу, сидящему на моей кровати. Свалить на меня всю вину, представить меня главной заговорщицей, дьяволом во плоти.

Дэонар бы ей поверил, о, в этом я не сомневалась. Предсмертные показания — самые убедительные. Она могла бы купить себе жизнь, или быструю смерть, или хотя бы посмертное отмщение... Но вместо этого она выбрала агонию. Выбрала дикую, немыслимую боль, чтобы... замолчать? Чтобы защитить меня? Да бред. Абсурд! Так не поступают с врагами. Так умирают за идею. Или за того, кто важнее собственной жизни.

Его голос, резанув по натянутым нервам, вырвал меня из ступора. Он медленно повернул голову, и я встретилась с его взглядом — тяжелым, буравящим, проникающим под кожу. Серые глаза в лунном свете казались расплавленным серебром.

— Что ты можешь сказать по этому поводу, Селеста?

«Сказать? Что могу сказать? Что ваши методы ведения допроса, ваше величество, несколько... радикальны? Что вам стоит ввести в тюремный рацион успокоительное и закупить для особо нервных заключенных боксерские капы? Или, может, мне поаплодировать силе воли этой безумной фанатички?»

Я медленно выдохнула, заставляя бешено колотящееся сердце успокоиться. Я — Марина Зубарева, глава профсоюза. Я сидела напротив десятков таких вот хищников в дорогих костюмах, которые смотрели на меня точно так же — как на букашку под микроскопом. И я им улыбалась.

Губы сами собой растянулись в вежливой, чуть усталой улыбке. Той самой, профессиональной. Улыбке, которая появлялась на моем лице, когда директор завода с крокодильими слезами рассказывал, что денег на повышение зарплат рабочим нет, а я в это время небрежно поправляла на столе папку с его финансовыми отчетами по оффшорам. Эта улыбка ничего не обещала, ничего не отрицала и ничего не подтверждала. Она была моим щитом. Маской, за которой можно было спрятать что угодно.

Дэонар смотрел на эту улыбку. Долго. Неподвижно. Я видела, как в его глазах-омутах что-то сдвинулось, как он пытается пробить мою защиту, прочитать, что за ней скрывается — страх, триумф, растерянность? Но маска держалась.

Наконец он тяжело вздохнул. Это был вздох человека, который пытался сдвинуть гору, но в итоге лишь натер плечо.

Не говоря больше ни слова, он поднялся и так же бесшумно, как и появился, вышел, плотно притворив за собой дверь.

Он ушел, и тишина, до этого лишь прятавшаяся по углам, стала такой плотной и всепоглощающей, что я слышала лишь гул крови в ушах. Я рухнула обратно на подушки, чувствуя, как по телу разливается дрожь. Ночь была безнадежно испорчена.

К ужину, сиротливо стоявшему на столике, я так и не притронулась, а слуги, казалось, не спешили его уносить. Усталость навалилась свинцом, но сон не шел. Я лежала в огромной кровати, глядя в потолок, и липкое ощущение тревоги не отпускало.

Этот поступок... он не укладывался в голове. Откусить себе язык — это не просто попытка замолчать, это верная, мучительная смерть или, как минимум, чудовищное увечье. Она пошла на это не из-за ненависти ко мне. Она сделала это, чтобы защитить тайну, в центре которой я каким-то образом оказалась. Я не пешка, которую легко сбрасывают с доски. Пешек не защищают такой страшной ценой. Значит, я... фигура поважнее? Приз? Или ключ к чему-то, что стоит дороже жизни?

Засыпая в огромной холодной кровати, я думала о том, что попала в игру с немыслимо высокими ставками, правил которой я до сих пор не знаю.

***

Я проснулась резко, рывком сев на кровати. Не от звука. Не от движения.

От ощущения.

Ледяного, липкого, как паутина, ощущения чужого взгляда на своей коже.

Комната тонула в густом, предрассветном мраке. Луна скрылась за тучами. Но я знала — я не одна. Он был здесь. Кто-то стоял в тени у изножья кровати и смотрел на меня. Сердце ухнуло в пятки и замерло.

И в этой мертвой тишине прямо над ухом раздался тихий, гортанный шепот. Голос, которого я никогда раньше не слышала.

— Не вздумай кричать, иначе император найдет тебя мертвой. Мы просто хотим знать, приняла ли ты условия сделки?