42

Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и слушала тишину. Тяжёлую, давящую тишину, нарушаемую лишь редким потрескиванием догорающих углей в камине. Каждый звук казался громким в этой гулкой пустоте моей бессонной ночи.

Мысли не давали покоя, крутились бесконечной каруселью, возвращаясь к разговору Марвела и Фирена снова и снова.

Я перевернулась на бок. Потом на другой. Подушка была то слишком мягкой, то слишком жёсткой. Одеяло душило, я сбросила его, но через минуту замёрзла и натянула обратно.

Нужно дождаться, пока он вернётся. Рассказать ему всё.

Если вернётся.

Я зажмурилась, прогоняя эту мысль. Конечно, вернётся. Он же император. У него целая армия охраны. Магия. Он не какой-нибудь беззащитный...

Хотя беззащитных, как известно, убивают реже, чем сильных мира сего.

Я резко села, сбросив одеяло. Всё. Хватит. Так я точно не усну.

Ноги сами понесли меня к двери, ведущей в покои Дэонара. Я толкнула её — не заперта — и шагнула внутрь.

Темнота. Пустота. Только лунный свет сочился сквозь щель в тяжёлых шторах, падая серебряной полосой на ковёр.

Его не было.

Я остановилась посреди комнаты, чувствуя себя идиоткой. Ну да, конечно, его нет. Он же уехал. Сама же видела.

Но моя голова отказывалась слушать логику. Я подошла к его кровати — огромной, с резными столбиками и тяжёлым тёмным балдахином — и просто стояла, глядя на неё.

От постели исходил его запах. Едва уловимый, но узнаваемый. Что-то вроде кедра, мха и дыма. Чистый, мужской, спокойный.

И неожиданно… успокаивающий.

Я провела рукой по прохладной простыне. Мягкая. Гладкая. Такая же, как в моих покоях, но почему-то казалась другой.

«Господи, Марина, ты что творишь?»

Но я уже забиралась под одеяло, укладывая голову на его подушку и натягивая покрывало до самого подбородка. Вдыхала этот запах, чувствуя, как напряжение медленно отступает, как мышцы расслабляются, как веки становятся тяжёлыми.

Я поговорю с ним. Обязательно. Как только он вернётся. Расскажу всё, что узнала. Об Ордене, о Марвеле с Фиреном, о том, что это не просто заговор, а целая система.

Глаза закрылись сами собой, и я провалилась в сон, укутанная его запахом, как тёплым одеялом.

— Это начинает казаться странным.

Голос. Тихий, насмешливый, совсем рядом.

— Снова кошмар?

Я медленно открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд в предрассветной полутьме.

Дэонар.

Он лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Просто смотрел, изучая каждую черту моего лица с таким вниманием, будто видел впервые. В неверном свете рассветного солнца, пробивающегося сквозь шторы, его золотистые волосы казались почти белыми, а серые глаза — тёмными, глубокими.

Он был одет. Вернее, частично одет. Рубашка расстёгнута, ворот распахнут, рукава небрежно закатаны до локтей. На нём всё ещё была та же одежда, в которой он уезжал, только теперь слегка помятая.

Когда он успел вернуться? И как долго я проспала?

Я мрачно кивнула в ответ на его вопрос.

Да, эти два кошмара опять пожаловали через окно.

Дэонар коротко хмыкнул, откидываясь на спину. Он заложил руки за голову, устраиваясь поудобнее, и прикрыл глаза. В этой расслабленной позе он выглядел почти безобидно. Почти.

— Я, конечно, не против, что ты спишь в моей постели, — произнёс он ленивым тоном, в котором читалась усталость. — Но рано или поздно я попрошу за это плату.

Плату.

Я прекрасно поняла, о чём речь. И то, как он это сказал — без давления, без угрозы, просто констатировал факт — почему-то разозлило меня больше, чем если бы он попытался что-то сделать прямо сейчас.

— У меня под рукой всегда есть тяжёлая ваза, — хмыкнула я, наблюдая за его лицом.

Уголок его губ дрогнул. Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Действительно ударишь императора?

Тон был лёгким, почти игривым. Будто мы обсуждали погоду, а не возможность применения мной насилия против его священной персоны.

— Императрице простительно, — ответила я в том же тоне, пожимая плечами.

Тишина.

Улыбка исчезла с его лица, стёрлась, как мелом с доски. Он резко открыл глаза и повернул голову, впиваясь в меня взглядом.

Серые глаза, секунду назад полусонные и расслабленные, превратились в два ледяных осколка. Острых. Пронзительных. Опасных.

— Если ты не дура, — произнёс он тихо, и от этой тишины у меня по спине пробежал холодок, — то больше никогда об этом не заикнешься.