59

Дэонар молчал.

В полумраке кладовки он застыл, как манекен в витрине дорогого бутика — красивый, недоступный и совершенно бесполезный для конструктивного диалога. После того, как мы вывалили друг на друга ушат правды про Жатву, Волмара и прочие прелести местной политики, повисла такая пауза, что хоть ножом режь. Тяжелая, неуютная, как молчание в лифте с начальником, которого ты только что случайно облила кофе.

Я ждала. Ждала, что он сейчас включит свой режим «император-всея-всего», скажет что-нибудь приказное или просто пошлет меня лесом. Но он молчал. Просто смотрел. И от этого взгляда мне становилось не по себе, как на ковре у начальства перед сокращением.

— Она же не станет меня убивать? — нервный смешок вырвался из груди прежде, чем я успела прикусить язык.

Вопрос прозвучал жалко и неуместно весело для ситуации, где мы обсуждали мою потенциальную ликвидацию его родной теткой.

Дэонар медлил.

Всего секунду. Один удар сердца. Но я заметила эту паузу. Я видела, как дрогнули его ресницы, как тень сомнения промелькнула в глубине серых глаз. Словно он взвешивал риски. Словно он просчитывал варианты, в которых я все-таки могу оказаться мертвой, несмотря на все его старания.

Меня обдало холодом.

— Никто тебя не тронет, — наконец произнес он.

Голос звучал твердо, повелительски незыблемо, но я-то видела эту секунду колебания. Он развернулся, чтобы уйти, словно разговор был окончен и печать поставлена.

— Погоди! — я дернулась вперед, хватая его за рукав. — Ты же не станешь мне лгать?

Вопрос повис в спертом воздухе, неприятный и неуместный, как налоговый инспектор на пороге в день рождения.

Дэонар застыл, а я одернула руку, испугавшись, что он мне ее сейчас сломает со злости.

Его спина, обтянутая белым мундиром, напряглась, будто он ожидал удара кинжалом под лопатку. Он медленно, очень медленно повернулся ко мне.

В его глазах больше не было холода. Там плескалась такая темная, такая глубокая усталость, что я невольно отшатнулась.

— Я могу недоговорить, Марина, — тихо произнес он, глядя мне прямо в душу. — Промолчать. Скрыть часть правды, если посчитаю это необходимым. Но лгать… лгать я не буду даже себе.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то оборвалось.

Он не притворялся. Мои слова про убитую любовь и «расходный материал» задели его куда сильнее, чем я рассчитывала. Я-то думала, у него внутри всё давно закатано в бетон и утверждено по смете, а там, оказывается, еще что-то живое теплится. И болит. Неожиданно. И, честно говоря, жутковато. Видеть, как дает трещину монолит — удовольствие ниже среднего. Непонятно, то ли он сейчас рухнет и погребет тебя под обломками, то ли просто пыль в глаза пускает.

— Идем, — бросил он, отворачиваясь, словно стыдясь этой минуты откровенности. — Мы и так отсутствовали непозволительно долго.

Он толкнул дверь и вышел в коридор. Я поспешила следом, путаясь в тяжелых юбках и пытаясь унять дрожь в руках.

— Что дальше? — спросила я, догоняя его размашистый шаг. — План по Волмару я поняла. Наемники, слежка… А нам-то что делать? Прямо сейчас?

— Для начала нам нужно просто пережить этот утомительный вечер, — ответил он, не сбавляя темпа. Его профиль снова стал жестким, хищным. Маска вернулась на место. — Улыбаться и делать вид, что мы не обсуждали государственную измену в кладовке.

— Звучит как план, — хмыкнула я, хотя веселья не было ни на грош.

Дэонар вдруг остановился. Резко, как вкопанный. Я чуть не врезалась в его спину.

Он повернулся ко мне и посмотрел так серьезно, что мне захотелось спрятаться. В этом взгляде не было ни политики, ни стратегии. Только мрачная решимость мужчины, который загнал зверя в угол, но не уверен, что клетка выдержит.

— И, Марина… — он понизил голос, и в нем прозвучали те самые стальные нотки, от которых хочется вытянуться в струнку. — Никуда. Не ходи. Одна.

Я вспомнила его слова про «контролируемую мишень». Про то, что я нужна ему как приманка. Но сейчас… сейчас мне показалось, что дело не только в этом.

— Я поняла, — серьезно кивнула я. — Буду вашей тенью, ваше величество.

— Будь, — коротко приказал он.

Мы вернулись в зал.

Шум праздника ударил по ушам, как взрывная волна. Музыка, смех, звон бокалов — все это казалось теперь каким-то фальшивым, картонным. Декорацией для пьесы, в которой актеры играют насмерть.

Стоило нам переступить порог, как сотни глаз повернулись в нашу сторону. Но я чувствовала лишь несколько взглядов.

Острых. Колючих. Ядовитых.

Невесты.

Они стояли группой у фуршетного стола, как стайка красивых, но смертельно опасных змей. И смотрели.

Изольда сжимала веер так, что тот жалобно хрустел. Элария поджала губы в тонкую нитку. А Виктория… Виктория смотрела на меня так, словно прикидывала, сколько я стою в базарный день и как выгоднее меня продать по частям. Никаких эмоций, чистая математика.

В их взглядах было обещание. Обещание проблем, интриг и войны.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается привычная злость.

М-да. Еще одна ложка дегтя в эту бочку с императорским медом. И, кажется, хлебать мне этот деготь — не перехлебать.