67

Тибуса я нагнала уже в узком полутёмном боковом коридоре, давно пропахшем пылью столетий. Казначей юркнул сюда из тронного зала с неожиданной для его комплекции прытью, надеясь раствориться в тенях и не попасться под горячую руку императора. Видимо, инстинкт самосохранения творит чудеса даже с теми, кто последний раз бегал разве что пешком под стол.

Маленький, круглый, похожий на сдобную булочку казначей пытался слиться с гобеленом, изображающим какую-то героическую баталию. Символично. На ткани люди в черных одеждах сражались с тварями, а прямо перед ними застыл он, воплощение всего того, от чего эти самые люди в черном должны были защищать империю.

Сейчас Тибус напоминал потного, напуганного до икоты дезертира, мечтающего оказаться на другом континенте. Или на другой планете. Или вообще в другой реальности, где нет ни императоров с ледяными глазами, ни их советниц с профессиональными навыками психологического давления.

Он выглядел так, словно только что в красках представил собственную казнь со всеми подробностями, включая выбор плахи и остроту топора. Его рыхлое, будто окунутое в масло лицо лоснилось от пота. Руки нервно теребили некогда белоснежный, а теперь серый от постоянного перекручивания кружевной платок. Глаза бегали из стороны в сторону, как у попавшей в ловушку крысы, лихорадочно выискивающей путь к отступлению.

После показательной порки, которую Дэонар с хирургической точностью устроил невестам, Тибус наверняка прекрасно понимал простую арифметику придворной жизни: неприкасаемых здесь нет. Если полетели головы герцогских дочерей, девиц голубой крови, за которыми стояли древние роды и немалые армии, то голова замешанного в финансовых махинациях казначея держалась на тоненькой ниточке. На паутинке, которую можно порвать одним неосторожным вздохом.

И он это знал. О, как он это знал.

— Господин казначей! — окликнула я его, меняя траекторию и направляясь к нему решительным шагом. Мои каблуки звонко цокали по каменному полу, и каждый удар отдавался в тишине коридора, как удар судейского молотка. — Какая удача. Какое невероятное, просто-таки судьбоносное совпадение. А я как раз думала, с кем бы обсудить экономические перспективы империи в свете последних кадровых чисток.

Тибус вздрогнул всем своим рыхлым, трясущимся телом, словно я выстрелила ему в спину. Он вскинул голову, а на его лице отразилась такая богатая гамма чувств, что хоть портрет пиши и вешай в галерее человеческих пороков.

Первобытный, животный, выворачивающий внутренности страх. Глухое, безнадёжное, как у приговорённого отчаяние. И тоска, будто он уже прощался с жизнью, с деньгами, с должностью, со своей уютной, набитой ворованным золотом норкой.

— Леди Селеста... — просипел он, так отчаянно вжимаясь спиной в стену, что казалось, он всерьёз пытается просочиться сквозь каменную кладку. Слиться с ней. Аж вспомнилось: «Часть команды-часть корабаля». — Я... я спешу. Дела... отчёты... Его величество может потребовать...

Голос его срывался, дрожал, петлял между хрипом и писком. Жалкое зрелище. Но жалости я не испытывала. Такие, как он, не заслуживают жалости.

— Его величество сейчас занят, — я подошла к нему вплотную, отрезая последний путь к бегству. Встала так, чтобы между ним и свободой была только я. Невысокая женщина в придворном платье. Но судя по его лицу, я сейчас казалась ему страшнее любого местного чудовища. — Он разгребает последствия чужой глупости. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что бывает с теми, кто испытывает его терпение?

Я сделала профессиональную, выверенную, давящую паузу. Ту самую, после которой даже самые упёртые директора заводов начинали нервно поглядывать на папку с компроматом.

Он судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся, как поплавок на волне.

— Вы... вы не понимаете, — его срывающийся на визг голос дрожал всё сильнее. — Оставьте меня в покое! Зачем вы меня преследуете? Вы... вы просто склоняете меня к самоубийству!

Я удивлённо вскинула бровь. Вот это поворот. Вот это драма. Трагедия в трёх актах с участием одного толстого казначея и воображаемой петли. Драматизма этому человеку не занимать.

— К самоубийству? — переспросила я с холодной, почти медицинской насмешкой, той самой интонацией, которой разговаривают психиатры с особо буйными пациентами. — Помилуйте, Тибус. Я всего лишь хочу поговорить. Светская беседа. Обмен мнениями. Ничего криминального.

Я снизила голос:

— А вот к петле или к топору, уж не знаю, что вы там себе нафантазировали в своих ночных кошмарах, вас подвёл совсем другой человек. Тот самый, который заставил вас поставить подпись под незаконным указом о налогах для гильдий. Тот, кто держал вас на коротком поводке и дёргал за ниточки, пока вы послушно плясали.

Тибус побледнел так стремительно и так тотально, что стал похож на несвежую моцареллу. Его губы затряслись мелкой, жалкой дрожью.

— Я... я не мог отказать! — выпалил он, и в уголках его глаз скопились настоящие, крупные, как горох, унизительные слёзы. — Он угрожал! Он сказал, что уничтожит меня! Что у меня не останется ничего! Ни должности, ни денег, ни... ни жизни!

— И поэтому вы решили уничтожить себя сами? — закончила я за него. — Гениальная стратегия. Просто блеск. Учебник по самосохранению, глава «Как вырыть себе могилу собственными руками». Мои поздравления.

Я сделала шаг к нему, сокращая и без того крошечное расстояние до минимума. Наклонилась, заглядывая прямо в его бегающие, наполненные ужасом глаза, и понизила голос до того вкрадчивого, опасного шёпота, от которого у моих оппонентов на переговорах обычно начинали потеть ладони:

— Как вы думаете, Тибус, что сделает император, когда узнает, а он узнает, поверьте моему опыту, что вы проводили финансовые махинации за его спиной? В обход короны? Что вы разоряли его подданных, его людей, его империю ради наполнения карманов герцога Волмара и выгод Ордена?

Я выдержала ещё одну паузу, давая словам впитаться, проникнуть под кожу, добраться до самых костей.

— Вы видели сегодня невест? Видели, как их вышвыривали из дворца, как последних шлюх? Им всего лишь испортили репутацию. Небольшое унижение, пара лет в опале, может быть, невыгодный брак вместо короны. Детские шалости.

Я выпрямилась, скрестив руки на груди.

— А вас...

Тибус затрясся, как желе на блюдце во время землетрясения.

— Я очень сомневаюсь, что государственная измена и финансовые махинации караются как-то иначе, кроме как плахой, — припечатала я. — Или, может быть, рудники? Говорят, там очень полезный для здоровья климат. Свежий, полный каменной пыли горный воздух. Регулярный физический труд от рассвета до заката. Никаких деликатесов, только вода и чёрствый хлеб. Вам пойдёт на пользу диета, Тибус. Вы, пожалуй, даже похудеете. Если доживёте до следующего месяца.

Он громко, некрасиво, с похожим на лопнувший пузырь звуком всхлипнул и закрыл лицо пухлыми, трясущимися ладонями. Его плечи тряслись.

— Я не хотел... Я всего лишь исполнял...

— «Я всего лишь исполнял приказ» — это любимая эпитафия на могилах посредственностей, — жёстко оборвала я его нытьё, не давая договорить. — Универсальное оправдание для тех, кто продаёт душу за тридцать сребреников и потом удивляется, почему руки в крови. Хватит скулить. Вы не жертва, вы соучастник.

Мне было его не жаль. Ни капли. Такие, как он, страшнее открытых врагов. Герцог Волмар — это понятный, предсказуемый, почти честный в своей подлости враг. А Тибус — слизень. Мокрица. Существо без позвоночника, которое ползёт туда, где теплее и сытнее, оставляя за собой липкий след из предательств.

— Но у вас есть шанс, — добавила я, смягчая голос ровно настолько, чтобы в нём забрезжила надежда. — Крошечный. Призрачный. Висящий на волоске. Но шанс.

Он отнял руки от лица и посмотрел на меня с робкой, отчаянной надеждой увидевшего соломинку посреди океана утопающего.

— Какой? — выдохнул он. — Какой шанс? Скажите! Я сделаю всё!

— Возьмите себя в руки, — рявкнула я шёпотом. Это особое искусство, рявкать шёпотом, и у меня было достаточно практики. — Перестаньте трястись, как осиновый лист. Вытрите сопли. И исправьте свои ошибки. Сами. Немедленно.

Я загнула палец:

— Первое: подготовьте документы об отмене этого чёртового налога для гильдий. Всё, что нужно, чтобы вернуть деньги законным владельцам.

Второй палец:

— Второе: соберите доказательства давления Волмара. Все письма, все угрозы, все записи, где он приказывает вам нарушить закон. Каждый клочок бумаги, каждую записку, каждое послание, даже если оно было написано на салфетке.

Третий палец:

— И третье: принесите всё это императору сами. Лично. На коленях, если понадобится. До того, как за вами придут каратели. До того, как кто-то другой донесёт. До того, как ваше имя всплывёт в каком-нибудь допросном протоколе.

— Но герцог... — он снова испуганно оглянулся через плечо, словно Волмар мог материализоваться из воздуха. — Он меня уничтожит...

— Герцог Волмар — это вчерашний день, — уверенно соврала я, хотя очень надеялась, что это станет правдой в ближайшее время. Ложь во спасение. — Его судьба предрешена. Он уже мёртв, просто ещё не знает об этом. А вот ваша судьба сейчас зависит только от того, насколько быстро вы переобуетесь в прыжке.

Я посмотрела ему прямо в водянистые, покрасневшие от слёз глаза, давя авторитетом и уверенностью, всем тем, чему меня научили годы переговоров с людьми куда опаснее этого трясущегося комка нервов.

— Чистосердечное признание и деятельное раскаяние, Тибус. В нашем мире, в любом мире, это единственное, что может смягчить приговор. Сделайте так, чтобы император увидел в вас не предателя, а запуганного, но совестливого слугу, который одумался и пришёл с повинной. Это спасёт вашу голову. И, возможно, даже сохранит вам должность.

Временно, конечно. Но хоть так.

Тибус замер. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерёнки. Как он взвешивает риски. Как страх перед Волмаром борется со страхом перед императором. И как второй, более острый, более близкий, более реальный страх побеждает.

Кажется, последняя фраза про должность дошла до него быстрее всего. Деньги. Власть. Положение. Это он понимал. Это было ему близко. Перспектива стать жертвой обстоятельств от рук Волмара пугала его, но гнев императора был страшнее. А я предложила ему выход. Лазейку. Шанс выползти из этой ямы, в которую он сам себя закопал.

— Вы... вы правы, — прошептал он наконец, вытирая пот со лба рукавом некогда дорогого, а теперь мокрого и мятого камзола. В его глазах появилась какая-то лихорадочная решимость нашедшей щель в полу крысы. Не смелость, просто инстинкт выживания. — Я... я всё сделаю. У меня есть тайный архив в моём кабинете, за фальшивой стеной. Я всё сохранил. Каждое письмо, каждый приказ, каждую угрозу. На всякий случай.

Я мысленно усмехнулась. Конечно, сохранил. Такие, как он, всегда сохраняют компромат. Страховка на чёрный день. Способ потянуть за собой на дно того, кто их туда толкнул.

— Вот и умница, — я похлопала его по плечу и брезгливо отдёрнула руку от влажной, липкой, неприятной ткани. — Бегите, Тибус. Бегите так быстро, как только могут нести вас ваши коротенькие ножки. Пишите, копируйте, собирайте папки. Исправляйте свои ошибки с гильдиями.

Я наклонилась к его уху:

— И помните: время сейчас — это не только деньги. Это ваша жизнь. Каждая минута промедления — это минута, которую вы крадёте у самого себя.

Он закивал часто-часто, как китайский болванчик на пружинке, как человек, который уже не думает, а просто действует на автопилоте. Подхватил полы своего измятого, пропитанного потом камзола и посеменил прочь по коридору, смешно перебирая короткими ножками.

Он торопился к спасению. К своему тайному архиву. К единственной соломинке, которая могла удержать его на плаву.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, пока звук его шаркающих шагов не затих в гулкой тишине коридора.

Усмехнулась.

И вот такие люди управляют деньгами империи. Герой-любовник в собственных фантазиях, интриган-неудачник в реальности, жертва режима по самоопределению. А на деле просто трус с доступом к государственной казне. Слизняк в дорогом камзоле.

Сколько их ещё здесь, в этом раззолоченном террариуме? Сколько таких Тибусов прячется за каждой колонной, за каждым углом, за каждой дверью? Людей, которые продают родину не по идейным соображениям, идеи для них слишком сложны, а просто потому, что кто-то на них гаркнул погромче? Людей, которые подписывают смертные приговоры, трясясь за собственную шкуру, и называют это политикой?

Наверное, много.

Развелось, как тараканов на кухне студенческого общежития. Включаешь свет, и они разбегаются по щелям, прикидываются мёртвыми, замирают в надежде, что их не заметят. Но стоит отвернуться, и они снова лезут изо всех углов. Жрут, гадят, размножаются. Давить их придётся долго, методично, терпеливо. Тапочком тут не обойдёшься, нужен промышленный дихлофос в бочках и качественная дезинсекция.

Я вздохнула, поправила выбившуюся прядь волос, одёрнула платье и вернула на лицо маску светской невозмутимости.

Нужно найти Дэонара. У меня есть хорошие новости, если Тибус не обманет и действительно принесёт свой компромат. А у императора, надеюсь, есть план, что делать с показаниями этого казначея. Как использовать их против Волмара.

Я развернулась и сделала всего пару шагов в сторону тронного зала, когда за спиной, из-за того самого поворота, где только что исчез Тибус, раздался звук.

Короткий, булькающий, обрывающийся на полуслове сдавленный хрип. И следом тяжёлый, глухой звук падения. Так падает только человеческое тело. Мёртвое человеческое тело.

Я резко обернулась. Сердце пропустило удар, потом второй, потом заколотилось так бешено, словно пыталось выскочить из груди.

— Тибус? — позвала я, уже чувствуя неладное спинным мозгом, волосами на затылке, холодком, который побежал по коже. — Тибус, вы там?

Тишина.

Гробовая, давящая, неправильная тишина.

Я бросилась к повороту, уже не думая о том, как это выглядит со стороны. Забежала за угол, едва не поскользнувшись на гладких каменных плитах.

И замерла.

Тибус лежал на спине посреди коридора, раскинув руки в стороны. Его ещё минуту назад бегающие, полные страха и надежды глаза остекленели, уставившись в потолок с выражением абсолютного, бесконечного ужаса. Рот открывался в беззвучном крике, который уже никто и никогда не услышит.

А из его груди, прямо напротив сердца, торчала рукоять изящного, инкрустированного драгоценными камнями женского стилета. Тонкая работа. Оружие не для боя, для убийства. Для тихого, быстрого, профессионального убийства.

Кто-то ждал его здесь. Кто-то знал, что он пойдёт именно этим путём. Кто-то терпеливо, хладнокровно караулил и нанёс удар в тот момент, когда Тибус был слишком напуган, слишком рассеян, слишком занят собственными мыслями о спасении.

Кто-то не хотел, чтобы он донёс.

Яркая, алая, страшная кровь расплывалась пятном по его накрахмаленной белой рубашке, расползалась, впитывалась, превращая дорогую ткань в мокрое красное месиво.

— Нет, нет, нет, — забормотала я, падая рядом с ним на колени. Платье. К чёрту платье. — Не смейте умирать! Вы мне нужны живым, чёрт бы вас побрал!

Я схватилась за рукоять кинжала в глупом, паническом рефлексе, инстинктивной попытке то ли вытащить его, то ли остановить кровь, хотя холодная, расчётливая часть меня, которая никогда не спала, прекрасно понимала, что это бесполезно. Что уже поздно. Что он мёртв или умирает, и никакие мои действия этого не изменят.

Мои пальцы скользнули по тёплой, липкой рукояти. Ладони мгновенно окрасились в густой, влажный, страшный красный цвет.

Тибус дёрнулся в последний раз одним судорожным, почти незаметным движением и затих. Его глаза так и остались открытыми, глядящими в потолок с немым укором.

Он умер. Прямо в моих руках.

Унёс с собой все свои тайны, все свои доказательства.

Я замерла, глядя на свои окровавленные, всё ещё сжимающие рукоять оружия в груди мертвеца руки. На красные разводы на коже. На кровь, которая капала с моих пальцев на каменный пол.

И в этот момент, именно в этот момент, как по заказу, как в дешёвой мелодраме, впереди раздался топот тяжелых сапог.

— Леди Селеста?!

Голос был удивлённым.

Я медленно подняла голову, всё ещё не разжимая, не в силах разжать, не понимая, что делаю, пальцев на рукояти.

Навстречу мне из глубины служебного крыла вышел патруль императорских гвардейцев. Трое крепких, здоровенных мужчин в чёрных мундирах с серебряной отделкой. Обычный обход. Рутинная проверка. Ничего особенного, если не считать того, что они только что застали императорскую советницу над трупом.

Они замерли в нескольких шагах от меня, глядя на открывшуюся им картину. Я видела всё это их глазами, как в замедленной съёмке.

Уединённый коридор, куда редко заходят посторонние. Мёртвый казначей с кинжалом в груди. И я.

Картина маслом.

Я видела, как расширились глаза первого стражника, как переглянулись двое других.

Для них всё было очевидно. Я не пыталась спасти Тибуса. Я его добивала. Погружала кинжал глубже. Наслаждалась убийством.

— Взять её! — рявкнул старший из стражников. — Она убила казначея!

Я медленно, очень медленно разжала пальцы и подняла руки, показывая открытые красные, липкие, окровавленные ладони.

Но было уже поздно.

— Это не то, что вы думаете, — произнесла я, и голос мой прозвучал глухо, неубедительно, почти жалко. Я сама слышала, как это звучит. Фраза из плохих детективов. Из дешёвых романов. Из историй, которые всегда заканчиваются тюрьмой.

Дихлофос, да?

Похоже, тараканы оказались умнее. Эти не разбежались при виде света. Эти загнали меня в банку, закрутили крышку и теперь сидят снаружи, потирая лапки, глядя, как я задыхаюсь.