70

Время в каменном мешке течет не так, как наверху. Оно здесь не течет — оно капает. Медленно, вязко, как густая смола, застывающая на морозе.

Я сбилась со счета где-то на четырехсотом камне в кладке противоположной стены.

Сначала исчез узкий луч света, падавший из крошечного зарешеченного оконца под потолком. Потом серые сумерки сменились непроглядной, чернильной тьмой, в которой даже собственные руки казались чужими. Мой желудок, который поначалу интеллигентно напоминал о пропущенном обеде, потом требовательно урчал, намекая на ужин, теперь просто скрутило спазмом голодной пустоты.

Ноги затекли. Спина, прижатая к сырой стене, превратилась в сплошной ноющий нерв. Холод пробирался под испорченное платье, вгрызаясь в кости.

— Эй, ты здесь? — хрипло спросила я в темноту, просто чтобы услышать звук собственного голоса.

— А куда я денусь? — отозвался Вальдер. Его голос звучал глуше, соннее. — Эта койка выкуплена на две недели.

— Оптимист, — буркнула я.

Прошло, наверное, часов двенадцать. Может, больше. Вечность, спрессованная в ожидание. Я успела прокрутить в голове все варианты своей казни, составить мысленное завещание (завещать было нечего, кроме пары чужих платьев и ворох проблем), и даже провести воображаемую планерку с профсоюзным комитетом на тему «Улучшение условий содержания политзаключенных».

Когда шаги наконец раздались, они прозвучали как гром среди ясного неба.

— Тихо, — бросил Вальдер, мгновенно растеряв сонливость. — Слышишь?

Я прислушалась. В гулкой тишине подземелья, где каждый шорох отражался от каменных стен, раздавались торопливые шаркающие шаги.

— Рановато для завтрака, — заметил мой сосед по несчастью. В его голосе не было и тени веселья. — И для дознавателей рановато. Они, знаешь ли, любят чай и булочки, раньше полудня к инструментам не прикасаются.

Внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. Я знала, что это значит. В моем мире это называлось «кадровая чистка» или «сокращение штата без выходного пособия».

В круг тусклого света от факела шагнули трое. И на вежливых дознавателей с булочками и чаем они походили так же, как я на балерину большого театра.

Первый — настоящая гора мяса в засаленном кожаном жилете, с лицом, которое, кажется, лепили топором в полной темноте. Второй — жилистый, вертлявый, с бегающими крысиными глазками и мотком веревки на поясе. Третий держался в тени, натянув капюшон до самого носа.

Они уставились на меня через прутья, оценивая, как мясники оценивают тушу перед разделкой, и внезапно эта вонючая, сырая клетка с ржавой решеткой показалась мне самым безопасным местом во вселенной.

— На выход, — буркнул второй, глядя прямо на меня.

Я медленно поднялась с соломы, отряхивая юбку. Ноги дрожали, но я заставила себя выпрямить спину. Если уж подыхать, то стоя, а не ползая в ногах у наемных мясников.

— Император в курсе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому сухо. — Или у вас головы лишние?

— Много болтаешь, — он шагнул вперед, снимая и разматывая веревку. — Тебе пора на прогулку. Свежим воздухом подышать.

— Не советую, — подал голос Вальдер из темноты своей клетки. — Если пропадет — перетряхнут всю империю.

— Заткнись, пока мы и к тебе не зашли, — огрызнулся первый.

Вертлявый не стал тратить время на зачитывание моих прав. Ключ с противным скрежетом провернулся в скважине, словно перемалывая ржавчину, и решетчатая дверь со стоном отворилась внутрь, мгновенно съедая половину моего и без того скудного метража.

Он перешагнул порог по-хозяйски, нагло нарушая все мыслимые нормы социальной дистанции. В тесной камере сразу стало нечем дышать — от него разило старой кожей, потом и безнаказанностью. Я вжалась спиной в холодный камень стены. Отступать было некуда — позади тупик, впереди — проблема с мотком веревки на поясе.

Никаких предупреждений, он просто сделал выпад. Его рука в засаленной перчатке метнулась к моему плечу. Я попыталась уйти в сторону, скользнуть вдоль стены, но в каменном мешке особо не побегаешь. Грубые пальцы сомкнулись на моем предплечье стальным капканом.

И мир взорвался.

Это не было похоже на удар током или вспышку света. Это было похоже на то, как если бы гравитация в одной конкретной точке сошла с ума.

Воздух вокруг меня сгустился в черную, вязкую субстанцию. Раздался низкий гул, от которого задрожали зубы, а потом черная волна хлынула во все стороны.

Меня не задело. Я осталась стоять в мертвом штиле, в самом глазу урагана, пока законы физики вокруг решили взять внеплановый выходной. Зато троицу разметало, как кегли при страйке.

Того, вертлявого, что посмел меня коснуться, отшвырнуло первым — он с тошнотворным хрустом впечатался в каменную кладку, сползая вниз бесформенной кучей. Гору мяса в жилете шваркнуло о решетку напротив так, что ржавый металл жалобно застонал, а сам бугай повис на прутьях, как белье после стирки. Третьего, в капюшоне, неведомая сила просто вымела из камеры, протащив на спине по грязному полу до самого поворота коридора.

— Сантисская ведьма! — заорал тот, что был ближе, пытаясь подняться на четвереньки и сплевывая кровь. В его глазах плескался животный ужас.

Я смотрела на свои ладони, не понимая, что произошло. Гравитация сошла с ума? Или у меня галлюцинации на почве стресса?

Охранник все еще хрипел что-то про ведьму, сплевывая на пол густую красную слюну, но ответить я не успела.

Воздух в центре камеры, прямо передо мной, вдруг лопнул.

Без звука. Просто ткань реальности разошлась по шву, открывая за собой не сырую кладку стены, а абсолютную, зияющую черноту. Это была черная дыра, вакуум, пожирающий свет факела, словно голодный зверь.

У меня перехватило дыхание. Инстинкт самосохранения заорал: «Беги!», но бежать было некуда.

Чернота запульсировала, расширяясь, а затем из этой вязкой, непроглядной тьмы, как из дверного проема, шагнул человек.

Дэонар.

Никакого белого парадного мундира. Никакого золота и имперских регалий. На нем была простая черная рубашка, закатанная по локоть, и брюки, заправленные в сапоги. Он выглядел так, будто собрался не на спасательную операцию, а на грязную работу по утилизации биомусора. В его правой ладони лениво, почти ласково пульсировала тьма. Не дым, нет. Это была густая, вязкая субстанция, живая и голодная, которая, казалось, с чавканьем пожирала жалкие остатки света в нашей камере.

Но страшнее всего было лицо.

Я видела его злым на совете. Видела холодным с теткой. Видела раздраженным, когда тупили министры. Но то были эмоции человека. А сейчас передо мной стояла стихия. Природное бедствие, которое нельзя уговорить, подкупить или разжалобить. Цунами не ведет переговоров. Оно просто сносит берег.

Его глаза исчезли. Ни радужки, ни белков — ничего. Два антрацитовых провала в бездну, две черные дыры, в которых сгорало все человеческое. От одного взгляда на них у меня внутри все смерзлось в ледяной ком.

Он даже не скосил глаза в мою сторону. Я для него сейчас не существовала. Весь его фокус был сосредоточен на мужике, который, скуля и перебирая ногами, пытался вжаться в каменную кладку стены.

— Ты собирался ее убить, — произнес Дэонар. Голос звучал так, будто доносился из ада — низко, вибрирующе, страшно.

— Я… мне приказали… — заскулил он, закрываясь руками. — Герцог…

— Мне плевать, — Дэонар поднял руку. С его пальцев сорвался сгусток тьмы, ударил наемника в грудь, пригвоздив к стене без всяких веревок. Человек захрипел, дрыгая ногами в воздухе.

Второй, тот, что улетел в коридор, попытался встать и бежать. Дэонар даже не повернул головы. Он просто сжал свободную руку в кулак.

Раздался хруст, и его тело рухнуло, словно ему перерезали нити.

Император медленно повернулся ко мне. Чернота в его глазах начала рассеиваться, возвращая привычную серую сталь, но в глубине все еще бушевал ураган. Он окинул меня взглядом — быстрым, цепким, проверяя на наличие повреждений. Увидел кровь Тибуса на платье, на руках. Его ноздри раздулись.

— Ты ранена?

— Нет, — я просто смотрела на него и понимала, что ноги меня сейчас точно не удержат.

— Кхм… Ваше величество, — раздался хриплый, пугающе спокойный голос из соседней камеры.

Дэонар резко повернул голову, и тьма в его глазах на миг сгустилась, готовая выплеснуться на нового смельчака.

Вальдер сидел на своей соломе, прислонившись спиной к стене, и взирал на императора с видом скучающего вельможи, которого занесло в этот гадюшник по нелепой ошибке.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь в столь… живописную сцену, — продолжил он, даже не подумав встать. — Но раз уж вы здесь наводите порядок, сделайте милость — начните с начальника тюрьмы. Этот пройдоха второй день «забывает» про мой ужин. И, к слову… у меня припрятаны кое-какие бумаги касательно вашей тетушки. Весьма, доложу я вам, любопытные. Готов уступить их вам. Разумеется, в обмен на жизнь и полное помилование.