86

Дэонар молчал ровно столько, чтобы мой вопрос успел повиснуть в воздухе, налиться тяжестью и осесть между нами на стол, заваленный архивами.

— Скорее всего, так и есть, — произнес он наконец, возвращая взгляд к бумагам. — Эйрин входила в ближний круг матери. У нее был доступ к личной переписке, к планам, к документам, которые Инорэт доверяла единицам. И ее связь с Волмаром я наблюдаю уже давно.

— Однако? — я уловила тень сомнения в его голосе.

— Однако все доказательства косвенные. — Он перевернул страницу. — Она умна. Следов Эйрин за собой оставляет ровно столько, чтобы вызвать подозрения, и ровно столько, чтобы эти подозрения оказались юридически бесполезны. Я могу подозревать ее годами, но пока она чувствует себя в полной безопасности.

Знакомый расклад. В моей прошлой жизни я три года собирала материал на директора химзавода, который травил речку, кормил проверяющих и улыбался в камеры. Все знали. Все видели. И ровно ничего с ним сделать по закону было нельзя, пока однажды его собственный бухгалтер не притащил мне флешку с отчетами. Косвенные улики превращаются в прямые только тогда, когда кто-то из системы ломается. А до тех пор ты просто наблюдаешь и ждешь.

Я откинулась на стуле, прикусив кончик пальца. Мысли перескочили на другое. Что-то царапало меня с того самого момента, как Дэонар упомянул тайную помолвку и решение своей матери. Я долго крутила этот вопрос в голове, прикидывая, уместно ли его задавать, а потом решила, что уместность в нашей ситуации давно стала понятием условным.

— Можно спросить кое-что личное?

Дэонар поднял на меня глаза. В них промелькнуло легкое удивление, потому что обычно я предупредительных вопросов избегала и спрашивала, что хотела, без прелюдий.

— Спрашивай.

— Зачем ты вообще женился на Селесте?

Он посмотрел на меня так, будто он сам задавал себе этот вопрос уже множество раз и каждый из них приходил к одному и тому же ответу.

— Потому что мать очень тщательно скрывала эту помолвку, — сказал он. — Инорэт была блестящим стратегом. Она планировала на годы вперед, просчитывала варианты, которые остальные даже вообразить были просто бессильны. И она ничего в своей жизни так усердно не скрывала, как эту помолвку.

Он помолчал, глядя на бумаги перед собой, но видя, кажется, что-то совсем другое.

— Если она столько сил вложила в то, чтобы скрыть имя моей невесты от всех, включая меня самого, значит, ей было жизненно важно, чтобы этот союз состоялся. Она готовила эту партию задолго до своей смерти. И она хотела, чтобы я принял ее решение.

— И ты принял.

— Я принял, — подтвердил он просто. — Потому что моя мать всегда желала мне только добра, несмотря на свое давление. Даже когда ее методы казались мне чрезмерными, а решения — абсурдными, в итоге она оказывалась права. Я понял это совсем недавно.

В его голосе прозвучала непривычная мягкость, и я на мгновение увидела за маской императора сына, который доверяет матери настолько, что женился на незнакомке, потому что она так решила

Он вернулся к чтению. Перо снова заскрипело по полям, и я поняла, что аудиенция окончена.

Я подтянула к себе одну из книг, лежавших на краю стола, и раскрыла наугад, просто чтобы занять руки. Какой-то реестр дворцовых расходов двадцатилетней давности: закупки ткани, жалованье прислуги, содержание конюшен. Увлекательнейшее чтиво, способное вылечить самую запущенную бессонницу.

Тишина вернулась. Плотная, рабочая, пропитанная скрипом пера и шелестом переворачиваемых страниц. За окном послеполуденное солнце перевалило через витраж и залило кабинет косыми цветными лучами. Пылинки лениво кружились в полосах света, и от этой мирной картины тянуло в сон.

Я украдкой посмотрела на Дэонара.

Он сидел в кресле, чуть наклонив голову, и свет из витража падал ему на лицо, мягко очерчивая скулы, прямую линию носа, упрямый подбородок. Золотистые волосы, перехваченные у висков. Ресницы, густые и светлые, опущены к бумагам, отбрасывали тень на щеки. Пальцы, длинные, сильные, с чернильным пятном на среднем, уверенно держали перо, и в каждом их движении читалась та же неторопливая, выверенная точность, с которой он делал все остальное.

Красивый, подумала я с неожиданной и совершенно ненужной ясностью.

Странной, опасной красотой. Как оружие в музейной витрине, на которое смотришь и одновременно восхищаешься мастерством и понимаешь, что это вещь, созданная убивать. Только Дэонар был красив и снаружи, и внутри, в тех редких моментах, когда из-за императорской брони выглядывал живой человек: тот, который укрывал пледом, приносил завтрак и женился на незнакомке, потому что мама завещала.

Хотя отпечаток власти на всю физиономию слегка портил эту идиллическую картину. Слегка. На каких-нибудь процентов десять. Ладно, пятнадцать.

Я отвела глаза и уставилась в реестр расходов, чувствуя, как горят щеки. Марина Зубарева, тебе сорок с хвостиком в пересчете на душевный опыт, и ты пялишься на мужика, как практикантка на нового начальника отдела. Соберись, тряпка.

— Интересно, — тихо произнес Дэонар.

Я подняла голову. Он хмурился, склонившись над раскрытой папкой, и водил пальцем по какой-то схеме, исписанной мелким, убористым почерком. Явно женской рукой.

— Что там?

Я привстала и перегнулась через стол, пытаясь рассмотреть документ. Ровные строки, стрелки, имена, соединенные линиями. Генеалогическая схема, разветвленная, с пометками на полях. Часть имен была обведена, некоторые подчеркнуты, возле двух стояли вопросительные знаки.

— Записи матери о происхождении Селесты, — сказал Дэонар, пальцем проследив одну из линий от имени на самом верху до имени внизу. — Она провела собственное расследование задолго до помолвки. Тщательное, подробное. И пришла к выводу, что Селеста Грандэ по материнской линии, по настоящей материнской линии, наполовину сантис.

Сантис. Вражеская империя, с которой Истэ воевала триста лет. Я вспомнила главу из «Краткой истории», мертвую принцессу, которая стала поводом для бесконечной войны. И Инес, которую Дэонар называл «любимой принцессой сантис».

— А вторая половина? — спросила я, ощущая, как по загривку ползет знакомый холодок.

— Потомок дикого племени истинхай.

Это имя он произнес иначе. Тише, весомее, что ли.

Истинхай. Я покатала это слово на языке. Оно ощущалось старым, шершавым, как обломок древней стены.

— Что за истинхай?

— Кочевники. Горное племя, вымершее задолго до основания империи. По крайней мере, так считается. О них почти ничего достоверного — только легенды, обрывки хроник, пара строчек в летописях. — Он поднял голову и задумчиво посмотрел мне в глаза. — Это племя отличается желтыми глазами.

Гхм. Приплыли.

Нет, ну тогда понятна и такая странная гетерохромия Селесты. Где вы еще могли видеть голубой и желтый глаза?

Я посмотрела на задумчивого Дэонара. На его сведенные брови, на палец, замерший над именем «Селеста Грандэ» в нижней части схемы.

— И что это значит? — спросила я.

— Это значит, — произнес он, — что моя мать нашла мне идеальную кандидатуру для брака.