Глава 12. Последняя перевязка

- Если   еще  раз   полезете  под  падающую   балку,   я   зашью   вам  пальто   прямо  на   теле,   -   сказала   Ульяна.

Она   отмывала  ссадину   на   моем   колене.  Юбку  пришлось  поднять  выше   приличного, дверь перевязочной заперли, а за ней Герман уже дважды спросил, долго ли мы еще.

- Я не лезла. Меня туда привезли.

- Значит, зашью к тележке. Будете знать, на чем кататься.

- С Захаром как?

- Рука цела. Содрал кожу и теперь рассказывает каждому, что спас хозяина, хозяйку и заводскую сумку.

- Сумка пострадала меньше всех.

- Она не спорила, когда ее поднимали.

Ульяна наложила чистую салфетку и выпрямилась. Я хотела опустить юбку, но она придержала ткань.

- Синяк посмотрю.

- Синяк не нуждается в лечении.

- Зато врачу полезно иногда побыть больной. Сразу характер мягче.

За дверью Герман постучал костяшками.

- Варвара?

- Жива ваша Варвара, - крикнула Ульяна. - Не мешайте.

Он отошел к Ланцеву. После падения балок инспектор закрыл испытательный двор и переписывал всех, кто работал у крана.

Ульяна отпустила юбку не сразу. Смотрела на синяк, но думала о другом.

- У Кирилла Алексеевича тоже сначала все складывалось плохо, - произнесла она.

- После операции?

- После последней перевязки. До нее ему тяжело было, но он разговаривал. Меланию спрашивал. Сердился, что Варвара Сергеевна не дает бумаги.

Я села на край стола.

- Расскажите по порядку. Не то, что решили потом. Что видели тогда.

- Поэтому и прошу. Когда долго вспоминаешь, знание сегодняшнего дня прилипает к старой картине.

Ульяна нахмурилась, но возражать не стала.

- Был вечер. Дождь стучал по жестяному отливу. Кирилл Алексеевич был в сознании, жар умеренный. Варвара Сергеевна сняла верхний слой повязки и увидела, что края чистые. Сказала, нужен Артемьев. Не потому, что хуже, а чтобы второй хирург осмотрел.

- Почему не позвали раньше?

- Звали. Герман Алексеевич посылал телеграмму в губернию сразу после операции. Ответили, что доктор в уезде. Потом Варвара сама узнала, где он, и поехала на станцию отправлять новую.

- Кто остался с Кириллом?

- Я, Данила и санитар. Потом привезли рабочего с ожогом лица. Дышал плохо. Я ушла вниз. Данила бегал за инструментами. Когда вернулась, в коридоре стоял Евсей с новым свертком полотна.

- Один?

Ульяна сжала губы.

- Вот тут я раньше себе не верила. За ширмой, у двери палаты, стоял еще мужчина. Лица не видела. Только сапоги и низ серых брюк.

- Почему решили, что инженер?

- Сапоги мягкой кожи, носы узкие. Рабочие в таких по цеху не ходят. И брюки с черным кантом, как у заводских инженеров. Я спросила Евсея, зачем он притащил постороннего. Тот ответил: трубы проверяют, в комнате холодно.

- Мужчина говорил?

- Кашлянул. Или прочистил горло. Я тогда на него не смотрела, потому что Кирилл Алексеевич стонал.

- Кто провел перевязку?

- Евсей сказал, Варвара велела заменить нижний слой. Я поверила. Он столько лет аптекой заведовал. Руки вымыл при мне, ткань пахла кислотой. Я подала щипцы, потом снова позвали к обожженному. Когда вернулась, повязка уже лежала. Мужчины не было.

- Данила видел?

- Он вошел позже. А ночью жар подскочил. К утру рана выглядела так, будто в нее грязь горстями насыпали.

- Почему вы не рассказали Герману про сапоги?

- Рассказала про человека у двери. Он спросил, узнала ли я. Нет. Спросил, могла ли это быть Варвара. Я сказала, что она на станции. Потом Евсей показал запись: перевязку назначила Варвара Сергеевна. Подпись стояла. Сапоги стали мелочью.

- А теперь пуговица сделала их важными.

- Теперь я злюсь, что смотрела на повязку, а не на человека.

- Вы делали свою работу.

- Не утешайте меня, доктор. Я не затем рассказываю.

- Хорошо. Тогда запишем каждое слово и отдельно то, в чем вы не уверены.

Ланцев принял показания сразу. Герман слушал у окна и не перебивал. Когда Ульяна описала серые брюки с кантом, он спросил только, сколько инженеров имели право проверять отопление лечебницы.

- Фрол Данилович и двое его помощников, - ответила она. - Но помощники обычно приходили с трубочистом.

- А в ту ночь?

- Никого из них я не видела. Только ноги за ширмой.

Инспектор подчеркнул последнюю фразу.

- Именно так и оставим. Не «Чарский», не «инженер», а неизвестный человек в форменных брюках и мягких сапогах.

- Удобно для него, - сказал Герман.

- Зато честно для следствия.

Посыльный со станции появился до полудня. Он принес два известия: утренний поезд прибыл с опозданием, а доктор Артемьев уже едет от вокзала. Герман отправил ему телеграмму после проверки аптечного шкафа, попросив осмотреть пациентов и старые записи Кирилла.

Родион Артемьев вошел с дорожным саквояжем, серым от угольной пыли, и сразу потребовал умывальник. Выглядел он так, будто вагон не дал ему ни минуты сна.

- Варвара Сергеевна, - сказал он после короткого поклона. - Мне сообщили, что вы потеряли память.

- Александра, - поправила я по старой привычке и осеклась. - Простите. Здесь меня зовут Варварой. Память я потеряла не всю, медицину сохранила.

- Это я намерен проверить.

- Начните с рук. Вы только что держались за поручень вагона.

Он посмотрел на свои перчатки, потом на меня.

- Уже проверяете вы.

Ульяна повела его мыться.

Через четверть часа Родион вышел в чистом халате. Не стал спрашивать, кто из нас главный, и не стал демонстративно признавать меня хозяйкой лечебницы. Попросил журнал, список тяжелых больных и сведения о смертях после взрыва.

Мы начали со Степана. Артемьев осмотрел рану, проверил живот, послушал дыхание деревянной трубкой и спросил, чем промывали.

- Кипяченой водой. Карболовый раствор использовали только для кожи и инструментов после того, как обнаружили подмену.

- Раньше вы лили кислоту в раны охотнее.

- Раньше я была другим врачом.

Он задержал на мне взгляд, но не продолжил.

У Павла Родион долго проверял чувствительность пальцев. Литейщик терпел, пока игла не коснулась среднего.

- Ай! Вы сговорились? Одна режет, второй колет.

- Если ругаетесь точно, значит, чувствуете точно, - сказал Родион.

- Докторша хоть предупреждает.

- Чтобы вы не дернули рукой, - ответила я.

Родион снял шину, оценил цвет кожи и попросил ослабить одну петлю повязки. Не потому, что пальцы синели, а чтобы оставить место для отека после перевязки. Я согласилась. Прием был разумным, спор ради авторитета сделал бы хуже только Павлу.

В чистой кладовой Артемьев остановился у котла с инструментами.

- Шелковые нити кипятите долго?

- Отдельно. Кетгут не кипятим, выдерживаем в растворе.

- Слишком крепком. Он станет ломким. Лучше шелк там, где можно снять, чем сомнительный кетгут глубоко в ране.

Я не ответила сразу. Он попал точно. Современная стерильная нить не рвалась от каждого неверного движения и не приезжала в промасленной коробке неизвестно откуда.

- Перепроверю время выдержки. До этого используем шелк.

- Прежняя Варвара спорила бы еще минут десять, - заметил он. - Ее телеграмма у меня сохранилась.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумагу пересекала станционная отметка. Варвара сообщала, что Кирилл после тяжелой операции держится, но ей не нравится нарастающая слабость. Просила Родиона приехать и не уведомлять заводское правление, пока он не осмотрит больного.

- Почему вы не приехали? - спросил Герман. Он все это время стоял у дверей кладовой.

Родион не оправдывался.

- Я был в Клинцах, оперировал женщину с разрывом матки. До станции добрался ночью. Грузовой состав сошел с пути, пассажирские задержали. Я отправил ответ, что выезжаю утром.

- Ответ пришел после смерти Кирилла.

- Знаю. Потом я получил вторую телеграмму. Уже от конторы: помощь не требуется.

- Кто подписал?

- «По поручению правления». Фамилии нет.

Герман прочитал оба листа и положил на стол.

- Варвара вызвала вас, но скрыла от меня.

- Она боялась, что человека из губернии не пустят к больному.

- Я бы пустил.

- Возможно. Но не объясняйте мне, почему я опоздал. Я ехал.

Я ожидала продолжения, однако оба замолчали. Не из вежливости. Каждый понял, что следующий шаг будет уже не о Кирилле, а о собственной вине.

Родион передал телеграммы Ланцеву и вернулся к журналам. Спросил, кто придумал ставить у грязной двери табурет, чтобы ее нельзя было открыть локтем.

- Ульяна, - ответила я.

- Оставьте. Полезнее половины написанных правил.

К трем часам мы закончили обход. Евсей должен был выдать под надзором камфору и принести новую ведомость, но в аптеке его не оказалось. Ульяна нашла на столе ключи. Пальто аптекаря исчезло.

Ланцев послал городового на квартиру, второго на станцию. Я проверила подвал, прачечную и угольный коридор. Решетки оставались опечатанными.

- Сбежал, - сказал Герман.

- Без ключей от аптеки?

- Ключи ему больше не нужны.

- Зато нужны вещи и деньги.

Через час Евсея привели со станции. При нем нашли билет до губернии и мелочь, но ни сумки, ни сменного белья.

- Я ехал к сыну, - заявил он с порога.

- Сын учится в Казани, - напомнил Ланцев.

- Через губернию.

- Последний прямой поезд ушел утром. Вы купили билет до первой пересадки и не взяли багажа.

- Не обязан отчитываться, сколько рубашек мне нужно.

Евсей злился слишком старательно. На виске выступил пот, хотя в кабинете было прохладно.

Инспектор посадил его напротив окна. Герман остался у двери, Родион стоял у письменного стола. Я не хотела превращать разговор в осаду, но отпускать аптекаря после попытки бегства было нельзя.

- Кто был с вами у постели Кирилла во время последней перевязки? - спросил Ланцев.

- Ульяна Матвеевна.

- Кроме нее.

- Никого.

- Человек в инженерной форме.

- Она ошиблась.

- Где девятнадцать свертков полотна?

- Варвара Сергеевна забрала.

- Через решетку?

- Не знаю.

- Кто велел разбавлять кислоту?

Евсей побелел.

- Я ее не разбавлял.

Герман шагнул от двери. Аптекарь вжал плечи и посмотрел не на инспектора, а на меня.

- Я не стану говорить при нем.

- При ком? - спросил Ланцев.

- При Германе Алексеевиче.

В комнате стало тесно от одного молчания.

- Почему? - спросил Герман.

- Потому что вы все равно выберете завод.

- Вы обвиняете меня?

- Я ничего не сказал.

- Именно это и сделали.

Ланцев поднял ладонь.

- Герман Алексеевич, выйдите.

- В моем кабинете допрашивают моего аптекаря по делу о смерти моего брата.

- Поэтому вам особенно полезно не мешать.

Герман посмотрел на меня. Я не кивнула и не попросила. Решение должно было остаться его.

Он вышел и закрыл дверь.

Евсей вытер рот ладонью.

- Не здесь. Стены слушают.

- Тогда где? - спросила я.

- В аптечном подвале. После вечернего обхода. Одиннадцать часов.

- Почему подвал?

- Там есть то, что вам нужно увидеть.

- Вы принесете или покажете сейчас.

- Не могу. Если полезу при городовом, до ночи не доживу.

- После попытки побега вы будете под надзором.

- Сделайте вид, что отпустили в комнату. Пусть один человек стоит у двора, не у двери. И приходите без мужа.

Ланцев устроил видимость свободы: Евсея отвели в аптечную комнату, городовые отошли в соседний коридор. Инспектор должен был войти в подвал следом за мной. Герман сказал:

- Я буду во дворе.

- Он запретил вам приходить.

- Я не войду, пока не позовете.

- А если не позову?

- Через десять минут войдет Ланцев. Я останусь снаружи и постараюсь пережить это унижение.

Родион, проверявший вечернюю температуру Степана, поднял голову.

- Возьмите лампу с закрытым стеклом. В подвалах после дождей бывает плохая тяга.

К одиннадцати лечебница успокоилась. Не затихла: кто-то кашлял, скрипела койка, Ульяна переставляла таз. Но дневной поток иссяк. Я прошла к аптеке, не включая свет в коридоре.

Дверь в комнату Евсея была открыта. Постель смята, пальто висело на спинке стула. Самого аптекаря не было.

К подвалу вела узкая лестница за шкафом. Снизу не пробивалось света.

- Евсей Яковлевич?

Ответа не последовало.

Я подняла лампу. Пламя стало ниже, хотя фитиль я не трогала. Воздух не пах газом, но в висках внезапно сдавило.

Не входить.

Я отступила на площадку и распахнула окно коридора.

- Ланцев!

Инспектор появился у двери, за ним сразу Герман. Он не стал напоминать, что обещал ждать во дворе.

- Плохая тяга, возможно печной газ, - сказала я. - Лампу вниз не нести. Открыть наружную отдушину.

Герман дернул дверь подвала. Заперто снаружи новым навесным замком.

- Ключ у Евсея? - спросил Ланцев.

- Если он внутри, ключ ему не поможет.

С улицы разбили маленькое подвальное окно. Потянуло холодным воздухом. Герман лег на пол у проема и посветил вниз отраженным светом коридорной лампы.

За дверью, у нижней ступени, виднелась неподвижная рука аптекаря.

Герман поднялся.

- Лом, - сказал он. - Быстро.