Глава 14. Двое суток

- Пальцы разожмите.

- Они разжаты.

- Нет, вы пытаетесь удержать край стола.

Герман посмотрел на правую руку так, будто та нарушила его распоряжение. Кисть отекла, костяшка безымянного пальца ушла ниже соседних. Кровотечение из ладони остановилось, но повязка уже пропиталась по краю.

Мы заняли малую операционную. За стеной Родион осматривал Игната, придавленного поперечиной. Савве вправляли голень в соседней комнате. Евсей лежал в приемной под наблюдением Ульяны и по-прежнему не открывал глаза.

- У меня два дня, - сказал Герман. - Наложите повязку, остальное потом.

- Через два дня кость не станет удобнее.

- Мне нужно работать с чертежами.

- Левой рукой переворачивайте листы. Правая будет на шине.

- Варвара.

- Герман.

Он замолчал. Я разрезала вчерашнюю повязку и промыла ладонь. Рана была неглубокой. Главная беда скрывалась под кожей: вероятный перелом четвертой пястной кости и сильный ушиб соседних.

Родион вошел, закончив с рабочими.

- У Игната таз, кажется, цел. Большой ушиб, наблюдать за животом. У Саввы простой перелом, если у него вообще бывает что-нибудь простое. Кричит, что жена убьет его раньше, чем кость срастется.

- Евсей?

- Дышит ровно. Сознания нет.

Он посмотрел на кисть Германа.

- Смещение есть.

- Вижу.

- Помощь нужна?

- Подержите предплечье.

Герман перевел взгляд с него на меня.

- Вы оба будете обсуждать мою руку так, будто меня здесь нет?

- Можем выйти, - предложил Родион.

- Оставайтесь.

Я объяснила, что собираюсь сделать. Не обещала безболезненности и не называла повреждение мелким. После вправления пальцы придется удерживать в правильном положении, кисть не нагружать несколько недель, затем возвращать движение постепенно.

- Несколько недель? - переспросил Герман.

- Да.

- Через несколько недель мост уже примут или закроют.

- Кость об этом не знает.

Он отвернулся к окну. Родион дал ему сложенный ремень, чтобы сжать зубами, но Герман положил ремень на стол.

- Начинайте.

Вправление заняло меньше минуты. Эта минута показалась длиннее испытания фермы. Герман не закричал, только один раз резко выдохнул и левой рукой вцепился в край табурета. Я наложила деревянную шину от предплечья до пальцев, подложила вату и зафиксировала так, чтобы видеть их цвет.

- Если он снимет, скажите мне, - обратилась я к Родиону.

- Почему мне?

- Потому что Ульяна может прибить шину гвоздями.

Из коридора немедленно донеслось:

- Все слышу!

Герман устало усмехнулся.

- Теперь я могу идти?

- Сначала вода и четверть часа сидя. Потом кабинет. Не на испытательный двор.

- Его уже опечатали.

- Значит, хоть один разумный запрет исполняется без спора.

В кабинет конторы мы пришли вместе. На столе лежало уведомление об отстранении Германа. Правленческая печать исчезла вместе с Фролом. Секретарь утверждал, что главный инженер уехал с Бестужевым осматривать мостовые опоры и вернется к вечеру.

- Послать верхового, - распорядился Герман.

- Уже послали, - ответил секретарь. - Охрана железнодорожного склада его не пропустила.

- Это мой мост и мой инженер.

- С сегодняшнего утра склад передан комиссии.

Ланцев принес еще одну плохую новость. Официальную лабораторию закрыли, журнал и контрольные образцы изъяли железнодорожные инженеры.

- На каком основании? - спросил Герман.

- Сохранность доказательств. Бумага подписана Бестужевым и двумя членами правления.

- Независимыми членами?

- Один его племянник. Второй должен заводу за поставку рельсов.

- Очень независимая пара, - сказала я.

Захар поставил возле двери деревянный ящик.

- Все забрать не успели. Это обрезки со склада, кусок лопнувшей балки и два старых крюка. Номера переписал при мастерах.

- Где испытаем? - спросил Герман.

- В кузнице можно сделать изгиб и удар. Состав не определим. Но сравним, как ломаются.

- Нужен человек, чью запись примет комиссия.

Родион, оставшийся у порога, сказал:

- В губернской технической школе есть преподаватель материаловедения. Я с ним знаком. Он не любит заводчиков одинаково, независимо от фамилии.

- Сколько ехать?

- Если послать образцы сейчас, ответ будет не раньше завтрашней ночи.

- Посылайте.

- Я останусь с ранеными и Евсеем. Данила отвезет ящик, если дадите дрезину.

Герман кивнул, потом поморщился. Боль подбиралась к локтю, лицо стало серее.

- Вам нужен морфий, - сказал Родион.

- Наконец разумный человек.

- Небольшая доза.

- Достаточная, чтобы я мог думать.

Я посмотрела на часы. Врач Бестужева должен был прибыть для освидетельствования через двадцать минут. Если Герман получит сильную дозу, сонливость, суженные зрачки и замедленная речь окажутся в заключении. Бестужеву даже не придется лгать слишком заметно.

- После осмотра, - сказала я.

- Сейчас.

- Сильного обезболивания не дам.

- Вы только что вправляли мне кость без него.

- Потому что вы отказались ждать подготовки эфира. Теперь речь не о процедуре, а о заключении врача.

- Мне плевать на его заключение, если я не могу собрать мысль.

- Вам станет еще труднее ее удерживать под морфием.

Он встал так резко, что задел шиной чернильницу. Я успела поймать ее.

- Когда рабочий корчится от боли, вы не спрашиваете, выгодно ли ему остаться ясным.

- Спрашиваю, не повредит ли лекарство дыханию, животу, сознанию. Сейчас риск другой, но он есть.

- Удобно. Любое ваше решение можно назвать медицинским.

Фраза попала точнее, чем он, вероятно, хотел. Я поставила чернильницу на место.

- Можете потребовать другого врача. Родион рядом.

Артемьев не вмешался. Герман посмотрел на него.

- Вы дадите?

- Малую дозу после осмотра. До него я бы тоже подождал.

- Прекрасно. Два врача решили, что правление важнее моей руки.

- Нет, - сказала я. - Мы решили, что двадцать минут боли не стоят сотен людей в поезде. Вы можете злиться на меня все двадцать.

- Уже начал.

Он сел. Я обложила шину холодными салфетками и проверила пальцы. Герман не поблагодарил, я не ждала.

Пока он терпел, мы работали. Я разложила медицинский журнал и выписала все повреждения, связанные с лопнувшими крюками, осями, креплениями и балками. Не только тяжелые. Ушибы из цеховых книг тоже имели значение, если повторяли номера плавок.

Захар сидел напротив и вспоминал детали.

- У Карпа ось на тележке лопнула у склада, - сказал он. - В лечебницу не пошел, неделю хромал.

- Дата?

- После Покрова прошлой осенью. Точнее в сменной книге.

- Не угадывайте. Найдем запись.

- А у Еремея скоба на кране...

- Номер есть?

- Нет.

- Тогда отдельно, без вывода.

Герман левой рукой делал пометки на полях. Почерк выходил крупным, чернила размазывались. После третьей кляксы он отдал перо секретарю и начал диктовать.

Врач Бестужева прибыл ровно в назначенное время. Доктор Соломин оказался маленьким сухим человеком с аккуратной бородой и раздраженным взглядом. Он прочитал мое описание травмы, проверил пульс Германа, расспросил о головокружении после подвала.

- Печным газом дышали? - спросил он.

- Недолго.

- Сознание теряли?

- Нет.

- Тошнота, двоение, звон?

- Нет.

- Обезболивающее получали?

- Нет, - ответил Герман и посмотрел на меня.

Соломин проверил зрачки, попросил назвать дату, перечислить членов правления и объяснить, почему испытание остановили. Герман отвечал коротко и точно. Когда врач потребовал решить в уме стоимость остановки цеха, он назвал сумму быстрее секретаря.

- Физическое повреждение правой кисти, - подвел итог Соломин. - Признаков помрачения сознания нет. Однако боль и бессонная ночь могут ухудшать суждение.

- Могут или ухудшают? - спросил Ланцев.

- Потенциально могут.

- Тогда так и пишите.

Соломин недовольно поджал губы, но написал. Заключение не возвращало Герману полномочия автоматически, зато лишало Бестужева готового доказательства недееспособности.

- Теперь морфий, - сказал Герман.

- Малую дозу, - напомнила я.

- Я помню каждое слово этого утра.

- Это хороший признак для освидетельствования.

- И плохой для нашего брака.

Родион отвернулся к окну. Захар вдруг очень заинтересовался дном деревянного ящика.

Я ввела лекарство. Через некоторое время напряжение в лице Германа ослабло, но он не заснул. Мы продолжили список. К обеду набралось больше десятка происшествий, семь из них имели совпадающие номера или детали из одних складских партий. Ланцев заверил каждую выписку из цеховых книг.

Данила уехал с образцами на дрезине. Родион вернулся в лечебницу: у Игната усилилась боль в животе, Евсей начал стонать, но глаз не открыл. Я собиралась идти с ним, когда секретарь телеграфа прибежал в контору.

- Линия не принимает ваши депеши, Герман Алексеевич.

- Неисправна?

- Станция отвечает на служебные сообщения. Наши возвращают с отметкой «по распоряжению правления».

- Бестужев блокировал телеграф, - сказал Ланцев.

- Пошлите человека верхом в городскую контору.

- Уже послал. Там требуют подпись действующего правления.

Герман прошел к большому чертежному столу. На листе была схема моста с отметками временных опор. Он попытался развернуть бумагу правой рукой, я перехватила край.

- Шина.

- Не начинайте.

- Я не начинаю. Напоминаю.

- Тогда держите этот угол.

Мы разложили чертеж вдвоем. На бумаге мост выглядел послушным: линии сходились, нагрузки распределялись, опоры стояли на расчетных местах. Ни одна линия не показывала чужого клейма под знаком «Рубежа».

Герман продиктовал официальный приказ начальнику станции. Указал результаты испытания, раненых, обнаруженное клеймо и запретил выпускать пассажирский состав на мост до независимой проверки. Подписал левой рукой. Подпись вышла неровной, но узнаваемой.

- Печать, - сказал секретарь.

- Без нее. Пусть начальник станции письменно откажется.

Приказ повезли с двумя свидетелями. Мы ждали в лечебнице. Я осмотрела Игната: живот оставался мягким, пульс не учащался. Евсей ненадолго приоткрыл глаза, но не узнал Ульяну и снова провалился в беспамятство. Родион не позволил задавать вопросы.

К вечеру вернулся посыльный. Лошадь была в пене, на сапогах всадника засохла глина. Он протянул Герману сложенный приказ.

Под текстом стояла новая строка рукой начальника станции: «К исполнению не принят ввиду отсутствия печати правления».

Герман прочитал ее дважды.

- Он хотя бы остановил подготовку состава? - спросила я.

- Нет, Варвара Сергеевна, - ответил посыльный. - Велел передать: без печати поезд пойдет по расписанию.