Глава 16. Человек из земской больницы

Назначение Родиона Артемьева уместилось на половине листа и заняло у комиссии почти сутки.

«Для независимого наблюдения за лечением пострадавших и сохранностью медицинских документов», - прочитал он. - За лечением, значит, наблюдать можно. Лечить не написано.

- Тогда стойте у двери и смотрите, - сказала Ульяна. - Только проход не загораживайте.

Родион сложил бумагу.

- А если больной помрет от недостатка наблюдения?

- От вас пока никто не помер. Не портите счет.

Она выдала ему чистый халат и таз для рук. Комиссионное назначение не изменило ее представлений о порядке в лечебнице.

После остановки поезда у нас добавилось не пациентов, а проверяющих. Двое чиновников переписали койки, третий потребовал список всех операций Варвары за год. Ланцев удержал их от изъятия журналов, но возле шкафа посадили городового. Родион оказался единственным человеком комиссии, который интересовался не печатями, а состоянием людей.

- Начнем с тех, кого придавило на испытании, - предложил он.

- Игнат в мужской палате. Савва в малой комнате, там тише.

- Герман?

- Не числится больным и потому хуже всех соблюдает назначения.

- Обычная болезнь хозяев заводов.

- Вы многих лечили?

- Двух. Один уехал в столицу, когда я запретил коньяк. Второй велел вычесть стоимость разбитой бутылки из моего гонорара.

Разговор шел легко, потому что не требовал объяснять ни наш брак, ни смерть Кирилла. Мы могли спорить о шинах, дренажах и температуре, не угадывая, какое старое обвинение спрятано в каждом слове.

Игнат провел ночь спокойно. Живот не напрягался, моча отходила, пульс оставался ровным. Большой кровоподтек на боку потемнел. Он требовал разрешить ему сидеть.

- Пока лежать, - сказал Родион.

- Она то же самое говорит.

- Значит, у вас редкий случай согласия двух врачей.

- А если третьего позвать?

- Третий выставит счет и тоже уложит.

Игнат вздохнул и попросил хотя бы убрать из-под спины складку простыни. Ульяна сделала это раньше, чем мы успели повернуться.

У Саввы жалобы были громче. Он не спал из-за боли в голени и всю ночь ругал мастера, лопнувшую ферму и кашу без соли. Шину после вправления накладывала я, вернувшись со станции. Тогда пальцы стопы оставались теплыми и розовыми.

Теперь они побледнели.

Родион коснулся ногтя, дождался возвращения цвета и ничего не сказал при больном. Попросил ножницы.

- Зачем? - насторожился Савва.

- Сделаем удобнее.

- Только не режьте ногу. У меня жена строгая, но к целому мужу привыкла.

- Ногу оставим. Повязку ослабим.

Родион разрезал наружный слой бинта. Под ним вата легла жестким валиком и давила на край шины. Отек за ночь увеличился, а я закрепила голень слишком плотно, опасаясь повторного смещения.

- Чувствуете пальцы? - спросил он.

- Чувствую, что холодные.

Мы ослабили фиксацию, не меняя положения костей. Через несколько минут кожа потеплела. Савва перестал шутить и смотрел на меня.

- Это плохо было?

- Могло стать плохо, если оставить, - ответила я. - Я затянула сильнее, чем требовалось.

- А доктор из губернии спас?

- Заметил вовремя.

- Вы на него не сердитесь?

- За вашу ногу? Нет.

- В нашей литейной за чужую ошибку обычно сначала кричат.

Родион поправил подкладку.

- Мы потом покричим. Когда вы уснете.

Савва усмехнулся, но взгляд у него остался серьезным. Признание ошибки не возвращало тепло пальцам само по себе. Возвращала разрезанная повязка.

В коридоре Родион остановился у окна.

- Вы проверяли стопу после фиксации?

- Да. Цвет, тепло, чувствительность. Все было нормально.

- Отек нарастал. Нужно было оставить больше места.

- Я боялась, что отломки уйдут.

- И выбрали стабильность кости против кровотока.

- Не выбирала. Недооценила.

- Это разные ошибки. Вторая лечится лучше.

- Сейчас вы пытаетесь меня утешить?

- Нет. Если бы пытался, сказал бы, что такое бывает со всеми. Бывает. Но больному от этого не легче.

- Хорошо. Запишем осмотр стопы каждые два часа до уменьшения отека.

- И покажем Даниле, как проверять возврат цвета.

- Он знает.

- Тогда напомним, что знание нужно применять ночью, а не только отвечать на экзамене.

Мне захотелось возразить из привычки, но он был прав и здесь. Я внесла изменение в назначения при Ульяне и Даниле, не называя шину «почти правильной». Молодой фельдшер молча переписал часы осмотра.

- Ошибку допустила я, - сказала ему. - Если стопа снова холодеет или немеет, будите обоих врачей.

- А которого первым?

- Того, кто ближе.

- Значит, Родиона Тимофеевича. Он спит в комнате через стену.

- Я пока вообще не сплю, - сказал Родион.

- Тогда точно вас.

Евсей пришел в сознание лучше, чем накануне. Узнал Ульяну, попросил воды, попытался спросить о сыне. На слове «подвал» его начало трясти. Родион запретил Ланцеву допрос до следующего дня.

- Он способен говорить, - возразил инспектор.

- Отдельные слова не показания. Сейчас вы получите страх, обрывки и удобную запись, которую потом оспорит любой защитник.

- А если до завтра его снова попытаются убить?

- Поставьте у окна охрану и проверяйте еду. Но не убивайте сами вопросами.

Ланцев сжал карандаш, затем убрал блокнот.

- До завтра. Под вашу ответственность.

- Под мою врачебную ответственность, - уточнил Родион. - Следствие оставьте себе.

Герман пришел на перевязку руки после полудня. Шину не снял, но дважды пытался писать правой. Отек держался, чувствительность пальцев сохранялась. Я меняла салфетку на ладони, Родион проверял, нет ли давления по краям.

- Для одной кисти нужны два врача? - спросил Герман.

- Один лечит, второй наблюдает, - ответил Родион. - Так написала комиссия.

- Кто из вас лечит?

- Сегодня Александра. Вчера она еще называлась Варварой.

Мои пальцы на мгновение остановились. Родион произнес имя без особого значения, как услышал от Ульяны или Данилы. Герман заметил.

- Почему Александра?

- Она представилась мне так при нашей первой встрече.

Я вспомнила собственную оговорку после бессонной ночи. Родион тогда не стал спрашивать.

- Оговорилась, - сказала я.

- Давно? - спросил Герман.

- Что давно?

- Вы называете себя другим именем.

- С момента, который не могу сейчас объяснить.

Родион посмотрел между нами и сделал шаг к двери.

- Я закончил наблюдать.

- Останьтесь, - сказал Герман. - Проверяющему положено слышать ответы.

- Медицинские. Семейные в назначении не указаны.

Он вышел. Я закрепила повязку на ладони Германа.

- Вы должны были сказать мне, - произнес он.

- Что оговорилась именем?

- Что это имя для вас что-то значит.

- Значит. Но я пока не умею объяснить так, чтобы вы не сочли меня сумасшедшей или лгуньей.

- Удобный выбор.

- Не удобный. Единственный честный на сегодня.

Он поднял руку, не давая завязать последнюю ленту.

- С Артемьевым вы говорите честнее.

- С ним я говорю о работе.

- Я слышал. Быстро, легко и почти весело.

- Вам мешает, что мне не приходится защищаться в каждом разговоре?

- Мне мешает, что независимый врач обходится заводу дороже, чем комиссия обещала.

Переход был настолько резким, что я едва не улыбнулась.

- Вот оно что. Расходы.

- Да. Его жилье, питание, поездки, инструменты. И двое врачей у одной койки.

- Комиссия оплачивает жалованье. Комнату ему выделили служебную. Ест он из общего котла, причем меньше Павла.

- Вы уже сравнивали.

- Ульяна пожаловалась, что он оставил кашу.

Герман нахмурился.

- Я не ревную.

- Я этого не говорила.

- Но подумали.

- Сейчас я думаю, что вы подняли руку и мешаете завязать повязку.

Он опустил кисть. Я закончила узел.

- Если вас интересуют расходы, спросите Родиона прямо, - добавила я. - Он умеет отвечать неприятно, но по существу.

- Уже заметил.

В его голосе не было злости к Артемьеву. Скорее раздражение человека, который обнаружил возле привычной двери другой удобный вход и не мог запретить им пользоваться.

Родион ждал нас в кабинете лечебницы. На столе лежал пакет с печатями губернской земской больницы.

- Пока вы выясняли стоимость моей каши, приехал курьер, - сказал он.

Герман посмотрел на меня.

- Стены здесь тоже слушают?

- Ульяна слушает. Стены ни при чем, - ответил Родион.

Пакет прислали по требованию мостовой комиссии. Земская больница подняла всю переписку Артемьева с Варварой и Кириллом. На одном конверте стоял входящий штамп за полтора месяца до операции Кирилла.

- Я тогда был в уезде, - объяснил Родион. - Письма складывали в запираемый ящик до моего возвращения. Этот пакет по ошибке подшили к фабричной отчетности. Я его не видел.

- Очень своевременная ошибка, - сказал Герман.

- Не прошу верить мне. Есть реестр входящих, подпись письмоводителя и сургуч, который вскрыли сегодня при курьере.

Ланцев проверил печать. Она была разрезана ровно по краю вскрытия, внутри сохранилась опись вложений.

Первым лежало письмо Варвары. Она просила Родиона оценить не лечение конкретного больного, а повторяемость заводских травм. К письму прилагалась таблица: даты, цеха, характер повреждений, номера деталей и исходы. Большая часть записей совпадала с журналом, который мы составляли перед остановкой поезда.

Таблица не выглядела приготовленной для суда. В нескольких строках Варвара исправляла диагноз, рядом отмечала возвращение человека к работе или перевод на более легкий участок. Четыре номера были обведены карандашом другой рукой.

- Кирилл, - сказал Герман. - Он всегда делал круг, а не подчеркивал.

Родион сравнил бумагу с нашими свежими выписками.

- Такое не сочинишь за ночь. Здесь наблюдения за много месяцев, включая случаи без тяжких последствий. Если бы Варвара хотела только оправдаться, она выбрала бы раненых пострашнее и не оставила сомнительные строки.

- То есть не каждую поломку она связывала с плохим металлом, - сказал Ланцев.

- Именно. В трех случаях рядом написано: «ошибка рабочего вероятнее». Это не обвинительный список, а попытка найти закономерность.

- Отправлено до смерти Кирилла, - сказал Ланцев. - И до обвинения Варвары Сергеевны.

- Значит, статистику она не придумала, чтобы оправдаться, - добавил Родион.

Герман провел левой рукой по краю листа.

- Она работала с Кириллом и скрыла это.

- Скрыла, - согласилась я. - Это было ошибкой. Но не доказательством убийства.

В описи значились два листа, написанные другой рукой. Первый оказался перечнем деталей, которые Кирилл хотел изъять для проверки. На втором стояла его подпись и короткое обращение.

Ланцев начал читать про себя, потом остановился.

- Здесь мое имя.

Он повернул лист к свету. Кирилл просил передать фабричному инспектору список травм и номера плавок, если заводская лаборатория откажется выдать настоящие пробы. Ниже шла строка, дописанная торопливее.

Ланцев прочитал вслух:

- «Тихомиру Степановичу лично. Если я не успею сделать это сам».