Глава 17. Плата за простой

В расчетном окошке рабочему выдали половину обычного конверта.

Он раскрыл его прямо у кассы, пересчитал монеты и спросил:

- А дети вторую половину когда получат?

Кассир начал объяснять про остановленные цеха, комиссию и оплату отработанных смен. Мужчина выслушал, ссыпал деньги обратно и положил конверт на стойку.

- Я не про правила спросил.

За его спиной стояла очередь. Люди держали расчетные книжки, переговаривались, заглядывали вперед. На заводе продолжали работать доменный двор, ремонтные мастерские и часть литейной, но мостовой прокат, сборка и несколько складов были закрыты комиссией. У одних смена сохранилась, у других исчезла вместе с заработком.

Я пришла в контору за подписью Германа для закупки чистого полотна и оказалась возле кассы в неподходящий момент. Меня заметили быстро.

- Вот у доктора и спросите, - сказал кто-то из очереди. - Она мост остановила.

- Не она, а трещина, - ответил другой.

- Трещина домой хлеб не принесет.

Люди не бросались на меня и не требовали крови. Это было тяжелее. Они смотрели на расчетные книжки и пытались понять, что купить сейчас, а что отложить. У одного дома трое детей, у другого больная мать, у третьего долг в заводской лавке.

- Мост был опасен, - сказала я. - Пустой вагон сломал ферму.

- Мы видели, - отозвался мужчина у кассы. - Только ферму теперь проверяют господа, а платить перестали нам.

- Я не управляю расчетами.

- Зато вы управляете хозяином, - бросила женщина из очереди.

Я уже открыла рот, но Павел опередил. Он стоял у стены, прижимая перевязанную руку к груди. После поездки пальцы болели сильнее, и Дарья отправила его на осмотр.

- Не мелите, Клавдия, - сказал он. - Если бы Варвара Сергеевна пустила поезд, сейчас с реки покойников тащили бы.

- Тебе легко говорить. Твоей семье пособие платят.

- Платят. Потому что завод мне руку перемолол.

- А нам за целые руки ничего не дают.

Павел шагнул к расчетному окну.

- Я ее не в святые записываю. Руку она сохранила, а работать я ею не могу. И когда смогу, не знает. Но мост остановила правильно.

Он повернулся к двери кабинета Германа.

- Только правильностью детей не накормишь. Герман Алексеевич, выходите. Нехорошо слушать за дверью.

В очереди стало тихо. Дверь действительно открылась. Герман вышел без сюртука, с правой рукой на перевязи. Левой держал ведомость.

- Я не слушал. Проверял расчет.

- Тогда объясните, - сказал Павел. - На сколько хватит денег и что делать тем, чьи цеха встали.

Кассир попытался вмешаться:

- Порядок оплаты вывешен у проходной.

- Там написано, сколько не дадут, - ответил Павел. - Мы спрашиваем, как жить.

Герман встал у стойки, чтобы его видела очередь.

- За отработанные смены расчет полный. За вынужденный простой по нынешнему правилу выплачивается треть. Семьи раненых и погибших получают пособие без сокращения. Заводская лавка отсрочит долги на месяц.

- А потом? - спросил тот самый рабочий с конвертом.

- Если проверка закончится и безопасные цеха запустят, вернем смены. Если остановка затянется, резервного фонда хватит на несколько недель частичной оплаты.

- Несколько это сколько?

- Точно скажу после завтрашнего совета. Не стану обещать число, которого не удержу.

Люди зашумели. Кому-то честность показалась очередной уловкой. Женщина у окна спросила, почему хозяин не возьмет деньги из дома.

- Возьму, - ответил Герман. - Выплаты владельцу и членам правления остановлены. Доход от моих складов идет в резерв. Домашние расходы сокращены.

- Серебро матери продадите? - крикнули сзади.

- Если понадобится.

- А завод?

- Завод не продам, пока остаюсь его владельцем.

Последняя оговорка не прошла мимо. Правление пыталось отстранить его, Бестужев держал кредиты, комиссия могла закрыть еще два цеха. Очередь хотела простого обещания, а получила срок в несколько недель.

Павел поднял здоровую руку.

- Дайте договорить. Если сегодня кассу разнесем, денег больше не станет.

- Тебе хозяин новую должность обещал? - спросили из очереди.

- Пока обещал только не трогать рычаги. И докторша обещала ухо оторвать, если еще раз полезу.

- Руку, - поправила я.

- Рука уже занята.

Несколько человек рассмеялись. Не потому, что стало весело. Просто напряжению понадобился выход.

Герман распорядился принимать в конторе по два представителя от каждого закрытого цеха и показать им книги резервного фонда. Не речь на площади, а цифры, которые можно проверить. Люди расходились медленно, продолжая спорить.

Рабочий с половинным конвертом забрал его со стойки.

- Я завтра приду смотреть книги, - сказал он Герману.

- Приходите.

- Если наврали, скажу при всех.

- Для этого и приходите.

Когда коридор опустел, я положила на стол заявку на полотно.

- После такой очереди просить деньги особенно приятно.

- Полотно купим, - ответил Герман. - Лекарства и еду лечебницы не сокращать.

- За счет чего?

- Пока за счет ремонта семейного дома.

- Какого ремонта?

- Мать хотела менять крышу зимнего сада.

- Агата согласилась?

- Она предложила сама. Сказала, розы переживут еще одну зиму под тазами.

Я представила безупречную Агату, расставляющую посуду под протечками, и улыбнулась.

- Не ожидали? - спросил Герман.

- Ожидала, что она отправит мне счет за каждый погибший куст.

- Может отправить весной.

Он сел и потер висок. Боль в кисти возвращалась к вечеру, но сильное обезболивание он теперь принимал только на ночь.

- Павел прав, - сказала я. - Спасенный поезд не отменяет пустые столы.

- Знаю.

- Комиссия может тянуть проверку месяцами.

- Знаю.

- Не отвечайте так, будто я пришла читать вам список очевидного.

- А вы пришли?

- За полотном.

- Тогда его одобрили.

Я не ушла. Герман тоже это заметил.

- Что еще?

- Если понадобится сокращать расходы, скажите до того, как мы останемся без лекарств. Я смогу изменить закупки, но не после пустой полки.

- Хорошо.

- И не обещайте рабочим оплату, если резерва нет.

- Я показал срок.

- Несколько недель звучат дольше, когда дома трое детей.

- Предлагаете выйти и сказать, что денег хватит до определенного четверга? Тогда в пятницу они будут считать меня лжецом, даже если комиссия задержит решение.

Он говорил резко, но не отмахивался. Усталость делала его нетерпеливым, меня тоже.

- Я предлагаю план на случай, если завод не запустят.

- План есть. Продажа части личных складов, заем или сокращение выплат.

- Чей заем?

Ответить он не успел. Секретарь сообщил о приезде Бестужева.

Лукьян Петрович вошел без мехового воротника и без комиссии. Один, с тонкой папкой под мышкой. Увидев меня, не удивился.

- Прекрасно. Варваре Сергеевне полезно услышать предложение самой.

- Я не член правления, - сказала я.

- Зато одно из условий касается вас.

Герман не предложил ему сесть.

- Говорите.

Бестужев положил на стол проект займа. Суммы хватало, чтобы выплатить рабочим простой, закупить сырье и пережить комиссионную проверку. Процент был тяжелым, но не убийственным.

- Не похоже на благотворительность, - сказал Герман.

- И не является ею. Завод должен продолжать жить, пока инженеры спорят о клеймах.

- Что вы получаете кроме процентов?

- Возобновление безопасных цехов под наблюдением Фрола Даниловича. Прекращение публичных обвинений в адрес правления. Медицинские документы передаются комиссии, а не обсуждаются в столовой.

- И Варвара?

- Покидает заводскую лечебницу до конца следствия. Можно отправить ее в губернию, санаторий, к родственникам. Я не настаиваю на тюрьме.

- Щедро, - сказала я.

- Разумно. Пока обвиняемая руководит больницей, любой найденный ею документ считается попыткой оправдаться.

- Документы появились до смерти Кирилла. У комиссии есть пакет с датой.

- Один пакет не снимает прочих вопросов. Зато ее отъезд успокоит рабочих и правление.

- Рабочих сейчас беспокоит оплата, а не моя комната.

- Поэтому я принес деньги.

Связь была простой и грязной. Людям дадут заработок, если я исчезну, проверка остановится, Фрол вернется к цехам.

Герман закрыл папку.

- Нет.

- Прочитайте условия.

- Прочитал достаточно.

- Ваши рабочие через неделю будут менее гордыми.

- Это не их гордость. Вы покупаете молчание за их же голод.

Бестужев повернулся ко мне.

- Варвара Сергеевна, вы врач. Вам понятнее цена упрямства. Уедете на время, люди получат деньги, больных будет кому лечить. Артемьев остается.

Я представила очередь у кассы. Мужчину, который спрашивал не о правилах, а о детях. Если мой отъезд действительно давал им несколько месяцев, отказ казался красивой позой.

- Если я уеду, заем будет выдан без требования закрыть проверку? - спросила я.

Герман поднял голову.

Бестужев ответил не сразу.

- Проверку передадут правлению. Независимая комиссия продолжит работу в установленном объеме.

- То есть медицинские журналы уйдут к людям, среди которых Фрол.

- Главный инженер не занимается медициной.

- Зато занимается отоплением аптечного подвала.

Лицо Бестужева не изменилось.

- Вы распространяете опасные догадки.

- Я готова уехать, если это спасет выплаты и расследование останется независимым. Подписывать отказ от выводов и отдавать документы не стану.

- Вы никуда не уедете на этих условиях, - сказал Герман.

- Это решать мне.

- Свой отъезд решайте. Но я не возьму заем, купленный вашим изгнанием и возвращением Фрола.

- Рабочим от вашего благородства не легче.

- Это не благородство. Если Чарский вернется к мостовому металлу, следующая авария снова обойдется дороже выплат.

Бестужев забрал папку.

- Тогда объясняйте семьям сами.

- Объясню.

- Через несколько недель вы придете ко мне.

- Возможно. Но не с этими условиями.

Когда дверь за Бестужевым закрылась, я повернулась к Герману.

- Вы опять решили за меня.

- Вы предложили себя в обмен на заем прежде, чем дослушали условия.

- Я задала вопрос.

- И уже собирали вещи в голове.

- Потому что видела кассу.

- А я видел пустой вагон на треснувшей ферме. Бестужев не платит за безопасность. Он платит, чтобы мы перестали искать.

- Это не дает вам права говорить, уеду я или нет.

Он провел левой ладонью по закрытой папке, которой уже не было на столе.

- Хорошо. Вы вправе уехать. Я не вправе купить на этом кредит.

Такой ответ оставлял мне свободу и одновременно разрушал удобную жертву. Сердиться стало сложнее.

Из лечебницы прибежал Данила. Он не постучал, только распахнул дверь.

- Варвара Сергеевна, в казармах лихорадка. Сразу несколько семей.

- Сколько?

- Пятеро детей и трое взрослых. Высокий жар, слабость, у двоих болит живот. Олимпиада уже ведет первых сюда.

Я схватила саквояж.

- Не в общую приемную. Откройте пустую прачечную и поставьте у входа Ульяну. Никого из заболевших между палатами не вести.

Снаружи послышались колеса телеги и детский плач.

Герман поднялся вслед за мной.

- Я пошлю людей в казармы.

- Сначала запретите им пить и есть там, пока мы не выясним, что общее у восьмерых.