Глава 18. Вода из третьего бака

Первого ребенка внесли в прачечную завернутым в мужское пальто.

Девочка была в сознании, но не держала голову. Мать повторяла, что утром та еще просила хлеба, а к вечеру перестала узнавать младшего брата. Кожа горячая, губы сухие, язык обложен. Живот болезненный справа, без резкого напряжения.

- Как зовут?

- Дуняша. Девять лет.

- Жар когда начался?

- Дня три назад знобило. Я думала, простыла. Она в школу по лужам бегала.

- Рвота, понос?

- Один раз вырвало. Стул задержался.

За девочкой привезли двух братьев из соседней комнаты, затем женщину и пожилого прокатчика. У всех болезнь начиналась не сегодня. Люди несколько дней продолжали ходить в столовую или на смену, принимали жар за усталость и боялись потерять заработок.

Прачечная перестала быть пустой за четверть часа. Ульяна поставила у двери табурет и не пропускала родственников дальше порога.

- Я мать! - кричала женщина с грудным ребенком на руках. - Там мой старший!

- Поэтому младшего унесите отсюда, - ответила Ульяна. - Я вам вынесу записку, что нужно принести.

- Он без меня боится.

- А со мной бояться некогда. Идите за чистой кружкой.

Родион пришел из мужской палаты, застегивая халат на ходу. Мы разделили больных. Он осматривал взрослых, я детей. Данила записывал адрес, возраст, начало жара и все места, где человек ел и пил в последние недели.

- Похоже на брюшной тиф, - сказал Родион, когда мы встретились у котла.

- У детей тоже. Жар нарастал постепенно, слабость раньше боли. У одного пульс медленнее, чем ждешь при такой температуре.

- Сыпь?

- Пока нет.

- Может появиться позже. Может не появиться вовсе.

- Дизентерия менее вероятна. Нет частого стула и резей.

- Пищевое отравление ударило бы быстрее и почти одновременно.

Мы говорили тихо. Слова «брюшной тиф» у двери услышали бы раньше объяснений и понесли по казармам уже как приговор.

- Нужно искать общий источник за последние недели, - сказала я. - Вода, столовая, баня.

- И отделить больных до подтверждения.

- Подтверждать здесь почти нечем.

- Тогда действовать придется по подозрению.

Это означало закрыть места, которыми пользовались сотни людей, когда часть рабочих уже потеряла смены. Я нашла Германа во дворе. Он отправлял приказ в казармы и требовал никого не выпускать на ночную смену до осмотра.

- Закрываем столовую, баню и воду из всех общих баков, - сказала я.

- На сколько?

- Пока не проследим источник.

- Людей чем кормить?

- Сухой паек из запечатанных запасов. Воду кипятить в котлах под надзором. Не из казарменных баков.

- Баня единственное место, где можно вымыться после смены.

- И место с общей водой, тазами и паром. Сейчас она опаснее грязи на коже.

- Вы уверены, что это тиф?

- Нет. Я уверена, что восемь больных связаны местом и водой. Ждать уверенности опасно.

Герман кивнул секретарю. Тот записал распоряжение. Спорить с врачом перед людьми он не стал, но отвел меня на несколько шагов.

- После вчерашней кассы закрытая столовая будет выглядеть как наказание.

- Тогда не говорите «по распоряжению Варвары». Объясните, что заболели дети и вода проверяется.

- Проверяется чем?

- Кипячением и поиском пути. Микроскоп не даст нам быстрого ответа.

- Рабочие спросят именно это.

- Покажите им заболевших нельзя. Придется поверить словам.

- Моим сейчас верят не все.

- Моим тоже. Но жар у детей настоящий.

Он провел левой рукой по подбородку. Правая оставалась в шине и мешала надеть пальто.

- Я закрою. Вы идете в казармы?

- С Родионом и Данилой. Ульяна останется здесь.

- Возьмите городового.

- Для охраны?

- Для дверей, которые не захотят открыть.

Казармы состояли из длинных кирпичных домов с общими кухнями и дворами. Вечером там обычно пахло щами, мокрой одеждой и угольным дымом. Сейчас люди стояли у водяных баков с ведрами и спорили с охраной.

- Детям пить надо!

- Кто запретил?

- Вода чистая, утром наливали!

Три бака стояли под навесом. На первом мелом написали «верхний колодец», на втором «заводской насос», на третьем не было надписи. Крышки закрывались неплотно, кружки висели на общей цепочке.

Олимпиада Суханова пробилась к нам через толпу. На ней был передник столовой, в кармане торчал счетный карандаш.

- Я список принесла, - сказала она. - Кто за последнюю неделю ел, из какого котла и где воду брали.

- Вы помните всех?

- Я не лица считаю, а порции. Если котел пустеет быстрее, значит, кто-то дважды пришел.

Она развернула несколько листов. Все первые заболевшие ели в столовой, но разную пищу: дети брали кашу, взрослые щи и картофель. Общими были хлеб, вода и кружки.

- Хлеб привозят запечатанным? - спросил Родион.

- В ящиках. Режем сами. Вчерашний не оставляем.

- Вода?

- Из баков. Последние дни чаще из третьего.

- Почему?

Олимпиада показала на пустую подпись.

- Заводской насос стоит вместе с частью машин. Верхний колодец обмелел после дождей, вода мутная. Управляющий складом велел брать запасную.

- Откуда ее возят?

- Из колодца у железнодорожных складов Бестужева. Там глубже.

Герман, пришедший следом за нами, остановился у третьего бака.

- Кто разрешил?

- Фрол Данилович, - ответила Олимпиада. - Еще до того, как его отстранили от испытаний. Сказал, у Бестужева вода проверенная.

- Когда начали возить?

- Недели две назад.

Срок подходил к возможному заражению. Не доказывал, но совпадал.

Мы сверили адреса первых восьмерых со списком Олимпиады. Семь получали воду из третьего бака в столовой. Восьмой, пожилой прокатчик, обедал дома, зато его невестка каждое утро набирала здесь два ведра. Одна заболевшая девочка не ела ни щей, ни каши из общего котла из-за больного желудка, но пила тот же разбавленный морс.

- Значит, не еда, - сказала Олимпиада. - Я уже думала, крупа заражена.

- Еду пока тоже не возвращаем, - ответил Родион. - Ее готовили этой водой, мыли посуду, руки.

- А хлеб?

- Хлеб менее подозрителен, если его ели жильцы других дворов и не заболели. Но список продолжайте.

Она отметила третий бак возле каждого имени. Совпадение перестало быть впечатлением, хотя причины загрязнения мы еще не знали.

Данила взял воду из каждого бака в чистые бутылки и опечатал. Я попросила осмотреть колодцы, водовозные бочки и черпаки. До результатов все три бака закрыли, хотя подозрение сильнее падало на третий.

- Что вы там найдете? - спросила женщина с ведром. - Болезнь глазами не видно.

- Грязь, трещину в срубе, близкую выгребную яму, плохую бочку. Иногда этого достаточно.

- А если ничего?

- Воду все равно будем кипятить.

- Уголь кто даст?

Герман ответил:

- Завод. Котлы поставят в каждом дворе. Ответственными будут выбранные жильцами люди и сестра из лечебницы.

- Еще сестры откуда возьмутся?

- Не хватит сестер, обучим помощников.

Толпа не успокоилась, но разговор стал предметным: кто принесет котлы, где брать чистые ведра, как отличать кипяченую воду. Паника уступила место неудобствам, на которые можно ругаться по очереди.

Ульяна тем временем разделила в лечебнице посуду. Красной краской отметила кружки больных, велела кипятить белье отдельно и поставила у входа таз с раствором для рук. Когда санитарка принесла общий кувшин, Ульяна вернула ее одним взглядом.

- На каждого отдельная кружка, - сказала она.

- Не хватает.

- Возьмите из столовой. Она закрыта.

- Там железные, горячо держать.

- Оберните тряпкой. Руки заживут, тиф хуже.

К полуночи мы осмотрели жильцов двух казарм. Нашли еще троих с недавним жаром, но один болел воспалением горла, у второго обострилась старая малярия, третья женщина скрывала симптомы и не пустила нас дальше порога.

Ее муж, прокатчик Харитон, стоял в дверях.

- Жена спит. Устала.

- Данила слышал кашель и стон.

- Она всегда во сне разговаривает.

- Сколько дней жар?

- Нет жара.

За его спиной позвала женщина:

- Харитон, воды.

Голос был слабым. Я шагнула к двери, он загородил проход.

- Не забирайте. У нас младшие одни останутся.

- Если она заразна, младшие уже рядом с ней.

- На заводе карантинных увольняют.

Герман сказал:

- Никого не уволят за болезнь.

- Сегодня не уволят. А через месяц мастер скажет, место занято.

- Мастер ответит передо мной.

- Вы сейчас сами не знаете, останетесь ли хозяином.

Герман не нашел быстрого ответа. Харитон попал в самое слабое место каждого обещания.

Я сказала:

- Жену можно осмотреть здесь. Если состояние позволяет, оставим с отдельной посудой и человеком для ухода. Но скрывать нельзя.

- А заработок?

- Об этом поговорите с Германом. Сейчас пустите меня.

Женщина лежала на тюфяке за занавеской. Жар держался четвертый день, живот болел, язык был сухим. Она призналась, что два дня назад ходила к сестре в соседний дом, потому что там было кому посидеть с детьми. Сестра с утра тоже слегла.

Это была не новая передача за несколько часов. Болезнь уже вышла за пределы первой казармы раньше нашего прихода.

Харитон сел на табурет.

- Я думал, если промолчу, пройдет.

- Иногда проходит, - сказала я. - А иногда соседний дом заболевает, пока мы ждем.

- Теперь меня посадят?

- Сейчас будете носить кипяченую воду и не выходить за двор. Потом Ланцев решит, есть ли нарушение.

- Я семью кормлю.

- Поэтому она должна остаться живой.

Мы перевели жену в прачечную, детей разместили отдельно у здоровой родственницы под наблюдением. Ее сестру привезли через час. Число подозрительных случаев выросло, и прачечной стало тесно.

На рассвете Герман собрал мастеров и представителей казарм. Он говорил без возвышения и не обещал быстрой победы.

- Дни обязательного карантина будут оплачены как смены, - объявил он. - Больные и те, кому врачи запретили выходить, не потеряют место. Завод оплачивает уголь для кипячения воды и сухой паек до открытия столовой.

Казначей рядом с ним побледнел.

- Герман Алексеевич, резерв...

- Я знаю.

- После выплат за простой его не хватит на месяц.

- Тогда сегодня продаем склад у речной пристани.

- В такой спешке цену собьют.

- Пусть. Люди не станут прятать больных, если не боятся оставить детей без еды.

Герман подписал распоряжение левой рукой. Чернила легли неровно, но подпись никто не оспорил.

Олимпиада закрыла крышку третьего бака и обвязала ее веревкой с заводской пломбой.

- Теперь хоть понятно, за что ругаться, - сказала она. - За воду, уголь и деньги. Не за слухи.

Из прачечной позвали меня к Дуняше. Девочка металась и просила пить. Я пошла к ней, а за спиной казначей тихо повторил Герману:

- После карантинных выплат у завода почти не останется свободных денег.

- Значит, не останется, - ответил он. - Распоряжение не меняю.