Глава 21. Цена остановки (Герман)

от лица Германа

В заводской кассе оставалось денег на девять дней.

Казначей написал цифру красными чернилами, будто обычные сделали бы ее менее опасной. Ниже лежали счета за уголь, полотно, муку, лекарства и карантинные выплаты. Справа секретарь сложил требования заказчиков: неустойка за мост, задержанные рельсы, сорванная поставка осей.

Я перечитал итог и спросил:

- Склад у пристани продан?

- Покупатель сбил цену еще на пятую часть, - ответил казначей. - Узнал, что нам нужны наличные.

- Продавать.

- Если подождать неделю...

- Через неделю рабочим нужно платить.

- После продажи выиграем еще двенадцать дней. Потом резерв пуст.

Он ждал распоряжения, способного превратить девять дней в месяц. Такого распоряжения не существовало.

Правая кисть ныла под шиной. Я машинально потянулся к перу и остановился. Левой писать получалось медленно, каждая подпись выглядела сомнительной. Заводские бумаги множились именно тогда, когда рука перестала им соответствовать.

За окнами спорили у проходной. Одни требовали запустить доменный двор на полную мощность, другие не хотели входить в цеха до проверки крюков. Охрана стояла между ними без ясного приказа.

- Кого больше? - спросил я секретаря.

- У кого сегодня нет смены, тех больше. Но громче те, кто боится.

- И те и другие правы.

- Для приказа это неудобно.

- Для жизни тоже.

Вошел Ланцев с ведомостью ведра. Захара он не арестовал, но запретил покидать территорию завода. Подпись в книге выдачи была похожа на его, бирка совпадала с номером бригады.

- Нечаев говорит, ведро пропало еще летом, - сообщил инспектор.

- Заявление подавал?

- Устно мастеру склада. В книге нет.

- Кто мастер?

- Уволился в августе.

Очередной человек, которого нельзя спросить.

- Смазка?

- Бидон из прокатного выдан инженерной охране. По книге израсходован на проверку редуктора. Остаток должен быть, но его не нашли.

- Значит, против Захара ведро и подпись. Против охраны смазка без имени.

- Именно.

Фрол вошел без стука.

- Против Захара еще возможность, - сказал он. - Его люди работали у школьного флигеля, носили печь и ящики с кирпичами.

Я посмотрел на Ланцева.

- Вы его позвали?

- Нет.

- Я член правления и главный инженер, - ответил Фрол. - Пока никто не лишил меня права знать, кто заражает воду на моем заводе.

- На моем, - сказал я.

- Тогда веди себя как хозяин. Передай Нечаева полиции, распусти его бригаду и запусти безопасные цеха. Люди увидят, что виновных ищут, а не прикрывают.

- Вина Захара не доказана.

- А моя, значит, доказана пуговицей и сапогами, которых никто не видел?

- Я не передал тебя полиции.

- Зато позволил обвиняемой жене обыскивать аптеку, проверять инженерные склады и решать, кому работать.

Ланцев закрыл блокнот.

- Варвара Сергеевна не решает, кому работать. Она возражала против массового увольнения. Решение принял Герман Алексеевич.

- Под ее диктовку.

- Фрол, - сказал я, - выбирай слова.

Он оперся ладонями на стол.

- Я выбираю завод. Твой отец тоже выбрал бы его. Безопасные печи можно запустить сегодня. Мостовой прокат оставить закрытым, сомнительные партии не трогать. Мы выпустим обычный товар и заплатим людям.

- Комиссия запретила менять режим до проверки металла.

- Комиссия проверяет мостовой заказ. Литейная и ремонтные мастерские к нему не относятся.

- Крюки лопались и там.

- Отложим 37-12. Остальной металл испытан.

Предложение было разумным. В этом Фрол всегда был опаснее грубого лжеца. Он не требовал пустить пассажиров на треснувший мост. Предлагал открыть те участки, где прямой угрозы пока не нашли, и получить деньги.

- А Захар? - спросил я.

- Отдать полиции до конца проверки. Иначе его люди будут считать, что подпись ничего не значит, если ты любишь мастера.

- Варварина подпись ты считал достаточной.

Фрол отступил от стола.

- И считаю. Но твоя жена умеет заставить сомневаться в бумаге, когда бумага против нее.

- Хватит, - сказал Ланцев. - Нечаева допросят при свидетелях. Полиции передадим, если появится основание для обвинения, а не для удобства.

Фрол повернулся ко мне, не к инспектору.

- Девять дней, Герман. Я видел кассовую запись. Через девять дней ты сам откроешь цеха. Только рабочие уже не поверят ни одному приказу.

Он ушел. Я не остановил.

К полудню пришел ответ губернской технической школы. Испытанные образцы различались сильнее допустимого. Часть металла разрушалась на холоде при нагрузке, которую контрольная проба выдерживала. Состава без лаборатории определить не смогли, но комиссия получила основание продолжить запрет.

Одновременно три заказчика потребовали возврата авансов.

Казначей положил передо мной новое число. Теперь денег оставалось не на девять дней, а на семь.

Бестужев приехал после обеда. На этот раз с нотариусом и готовым договором.

- Я предупреждал, - сказал он. - Но еще могу сохранить предприятие.

- На каких условиях?

- Правление получает контроль до погашения долга. Я вношу капитал, покрываю карантинные выплаты, неустойку и сырье для безопасных цехов. Вы остаетесь управляющим производством.

- Без права остановить мост?

- Мостом займется комиссия. Вы слишком близки к делу.

- А Варвара?

- Уезжает. Это условие не изменилось.

- Значит, и ответ не изменился.

- Прочитайте расчет прежде, чем играть в верность.

Он произнес последнее слово без улыбки. Нотариус разложил бумаги. Бестужев предлагал сумму, которая действительно спасала завод. Контрольный пакет переходил его группе как залог, но после выплаты части долга я мог постепенно вернуть доли. По крайней мере, так выглядел основной договор.

Приложение содержало оценку имущества на случай невозврата: печи, склады, железнодорожная ветка, земля, дома мастеров. Я прошел строки одну за другой.

Если отказать, через неделю касса опустеет. Рабочие не получат деньги. Больные потеряют уголь и еду. Завод, который я пятнадцать лет вытаскивал из долгов, остановится не по моей воле, а потому что нечем купить руду.

- Безопасные цеха запустим под внешним наблюдением, - сказал Бестужев. - Захара передайте полиции, Фрол восстановит порядок. Через месяц люди забудут скандал.

- Кирилл не забудет.

- Мертвые вообще удобны тем, что ничего не меняют. Живым нужны жалованье и хлеб.

Я должен был выгнать его за эту фразу. Вместо этого продолжил читать. Именно это и требовалось хозяину: принимать оскорбление, если за ним стоят деньги для тысяч людей.

В перечне земель одна строка была выделена карандашом. «Участок лечебницы и школьного флигеля после освобождения. Перепрофилирование под железнодорожные склады». Оценочная стоимость уже входила в будущий доход кредитора.

- Что значит «после освобождения»? - спросил я.

Бестужев мельком взглянул.

- Медицинское хозяйство убыточно. После слияния с городской больницей землю разумнее использовать под склады.

- Где будут лечить рабочих?

- В городе. Десять верст не расстояние при железной дороге.

- Для человека с разорванной артерией это расстояние.

- Содержание отдельной лечебницы стало прихотью вашей семьи. Кредитор не обязан оплачивать чувства.

Я посмотрел на дату расчета. Его составили за три дня до разговора у кассы и до обнаружения ведра. Бестужев заранее считал землю после закрытия лечебницы. Не спасал завод, а разбирал его на удобные части.

- Вы собирались закрыть больницу до моего отказа от займа.

- Я рассматривал риски.

- И стоимость домов после выселения семей тоже рассчитали.

- Так работает капитал.

- Нет. Так работает человек, который уже решил, что долг не будет возвращен.

Бестужев сложил руки.

- Вы верите, что сумеете вернуть такой заем?

- Теперь нет. Поэтому не подпишу.

- Тогда не тратьте мое время.

- Договор останется у Ланцева.

Нотариус прижал бумаги к себе.

- Это частный проект.

- В нем оценена земля завода, пока я владелец. Оставьте копию или я внесу отказ в протокол при двух свидетелях.

Бестужев вырвал приложение из папки, но основной расчет уже лежал передо мной. Я позвал секретаря и казначея. Лукьян Петрович понял, что спорить придется публично, и оставил копию.

- Через семь дней вы пожалеете, - сказал он у двери.

- Возможно.

- Варвара все равно уйдет. Когда нечем будет кормить изолятор, она примет предложение земской больницы.

- Это будет ее решение.

Я произнес то, что несколькими неделями раньше счел бы отказом от власти. Теперь слова означали только границу между мной и человеком, который оценил лечебницу как пустой участок.

После его отъезда я должен был вернуться к счетам. Вместо этого пошел в школьный флигель.

В чистой комнате Агата разбирала полотенца. Мелания подписывала кружки под надзором Ульяны и делала вид, что не видит меня.

- Бабушка разрешила, - сказала она заранее. - Я не перехожу красную черту.

- Вижу.

- Варвара Сергеевна проверила руки.

- Хорошо.

- Вы опять пришли за ней следить?

- Пришел узнать о больных.

- Это можно спросить у Родиона Тимофеевича.

- Можно.

Она поставила подписанную кружку на стол.

- Тогда зачем пришли?

Я не ответил. За перегородкой кашлял больной. В дальней комнате Александра сидела на низком стуле между койками. Голова лежала на сложенных руках у края детской кровати. Она спала, не сняв передника. Рядом Пелагея поила Дуняшу, поглядывая на врача, но не будила.

Варвара умела спать только в запертой комнате, раздражалась, если ее видели не собранной. Эта женщина уснула там, где кончились силы. Никому ничего не доказывала. Даже меня не знала в комнате.

- Она вчера меня выгнала, - тихо сказала Мелания. - Я на нее злилась.

- Знаю.

- Сегодня пустила подписывать кружки, когда бабушка пришла. Объяснила, где можно стоять.

- Значит, вы договорились.

- Не договорились. Просто я вымыла руки.

Она помолчала.

- Почему вы верите Фролу больше, чем ей?

- Я не говорил, что верю.

- Но Захара хотите отдать полиции, потому что Фрол принес бумагу. А когда тетя приносит бумагу, вы ищете, почему она неправильная.

- Фрол служит семье дольше, чем ты живешь.

- Варвара спасает ваших рабочих дольше, чем вы ей верите.

- Моих?

- Вы сами всегда говорите «мои люди».

Я посмотрел на больных. У каждого на кружке стояло имя, не номер из расчетной книги.

- Иди к бабушке, - сказал я.

- Потому что вопрос плохой?

- Потому что ответ мне нужно дать не тебе.

Я не стал будить Александру. У двери встретил Родиона и спросил о состоянии больных. Дуняша держалась, новых тяжелых случаев не было, вода оставалась чистой.

- Варвара сколько спит? - спросил я.

- Минут двадцать.

- Не будите еще час.

- Это медицинское распоряжение?

- Просьба человека, который оплачивает уголь.

- Тогда час. Больше не обещаю.

В конторе Фрол ждал моего решения. Я положил перед ним копию договора Бестужева.

- Безопасные цеха останутся закрыты до решения независимых инженеров. Захара полиции не передаем, пока Ланцев не проверит бирку, подпись и путь ведра.

- Ты выбрал Варвару вместо завода.

- Я выбрал не отдавать завод человеку, который заранее закрыл лечебницу и оценил землю.

- Через неделю нечем будет платить.

- Тогда продам семейный дом.

- Агата знает?

- Узнает от меня.

Фрол взял договор. На мгновение в его лице появилось не возмущение, а испуг.

- Ты разрушаешь то, что строил отец.

- Если то, что строил отец, держится на чужом металле, я остановлю и это.

Я позвал секретаря, Ланцева и представителей закрытых цехов. Продиктовал распоряжение о лечебнице. До окончания эпидемии и следствия все медицинские решения, карантин, закупки и назначение персонала переходили к главному врачу. Заводское правление не могло отменить их без письменного заключения независимого врача.

- Имя главного врача? - спросил секретарь.

Фрол смотрел на меня.

- Варвара Сергеевна Корженевская, - сказал я. - Запишите без оговорки о временном допуске.