Глава 22. Ночь без дверей

Печь перестала тянуть, когда Дуняше меняли рубашку.

Дым пошел из-под железной заслонки и быстро заполнил учительскую. Пелагея подхватила дочь, Ульяна распахнула окно, я велела вынести детей в большой класс.

- Не на улицу, - сказала я. - Через чистый коридор. Одеяла не снимать.

Родион закрыл печную дверцу мокрой тканью. Дым стал гуще.

- Трубу прихватило морозом или шов разошелся, - сказал он. - Топить нельзя.

Во дворе стемнело, окна покрывались льдом изнутри. За день температура упала так резко, что вода в ведрах у заднего входа схватилась тонкой коркой. Большой класс держал тепло старой школьной печи, но всех больных туда не поместить.

Герман приехал с печным мастером. Тот поднялся на крышу, вернулся с инеем на усах и сообщил:

- Колено трубы треснуло. Железо от холода повело. До утра не починю, нужен новый лист.

- Заменить колено временной трубой? - спросил Герман.

- Можно, только заслонка тоже заела. Если ее сорвет, дым снова внутрь.

- Административный корпус отапливается? - спросила я.

- Контора пустая после перевода счетного отдела, - ответил Герман. - Две печи, отдельный вход, вода через двор.

- Переносим.

Родион посмотрел на окна, затем на больных.

- Тяжелых в санях, легких пешком по закрытому проходу. Сначала подготовить комнаты, потом открывать двери.

Герман уже отдавал распоряжения. Из конторы вынесли столы, полы застелили чистыми половиками, у входа поставили котел. Между флигелем и корпусом натянули брезентовый коридор, чтобы ветер не бил прямо по носилкам. Расстояние было небольшим, но для человека с жаром и слабым сердцем хватило бы нескольких минут на морозе, чтобы получить новую беду.

- Двери мешают носилкам, - сказал Захар у первого прохода.

- Снимайте с петель, - ответил Герман. - Складывайте у стены, не на снег.

К полуночи оба здания стояли с пустыми дверными проемами. Мы переносили не только людей, но и их кружки, температурные листы, белье, горшки, воду. Любая забытая мелочь заставляла кого-то снова идти через двор.

Ульяна выстроила порядок переноса на классной доске. Сначала дети и те, кто не мог согреться сам, затем тяжелые взрослые, последними ходячие. К каждому одеялу привязали бумажку с именем и номером койки. Температурный лист нес не санитар с носилками, а отдельный человек, чтобы бумага не упала в снег и не оказалась у другого больного.

- У Петра два одеяла, у Арины одно, - заметила помощница.

- У Петра озноб, - ответил Данила.

- Арина старше и худее.

- Дайте ей горячий кирпич к ногам и второе одеяло. Петра не раскрывать, - сказала я.

Герман приказал принести из семейного дома все простые шерстяные покрывала, которые можно было потом обработать. Агата прислала вместе с ними записку: «Вернуть не обязательно, но пересчитать обязательно». Ульяна прочитала и сказала, что мать хозяина понимает больничное хозяйство лучше половины попечителей.

Перед каждым выходом мы грели носилки возле печи, заворачивали больного, проверяли, закрыто ли лицо от ветра, и только тогда открывали проход. Излишняя спешка дала бы красивую суету и обмороженные пальцы.

Дуняшу завернули в два одеяла, сверху накинули пальто матери. Девочка попыталась возмутиться:

- Тяжело.

- Значит, сил достаточно жаловаться, - сказала Пелагея.

- Мне нос щекочет.

- Потерпи до соседнего дома.

Родион шел рядом с носилками и держал ладонь на пульсе. В административном корпусе ребенка сразу положили возле теплой внутренней стены.

Взрослых переводили группами. Данила отмечал каждого на двух списках: вышел из школы, принят в конторе. На третьей группе выяснилось, что Карп Шокин отмечен у выхода, но в новом помещении его нет.

- Кто нес? - спросила я.

- Он шел сам между Харитоном и санитаром, - ответил Данила. - У ворот был.

Харитон оглянулся.

- Я думал, он сзади. Карп все спрашивал, где доменная печь.

- В сознании был?

- Смотрел прямо, а говорил ерунду.

Мы проверили школьные комнаты, брезентовый проход, двор конторы. Следы на снегу перемешали десятки ног. Карп мог уйти к казармам, к цехам или реке.

- Остальные перемещения не останавливать, - сказала я. - Родион, вы принимаете. Ульяна ведет список. Данила со мной.

- Данила нужен у температурных листов, - возразил Родион. - Возьмите человека, который знает завод.

Герман надел пальто.

- Я иду.

- С рукой на перевязи?

- Ноги целы.

- Тогда фонарь в левую, правую не использовать.

- Я помню.

Мы вышли через боковые ворота. Мороз сделал завод непривычно звонким: шаги по насту слышались дальше голосов. Часть цехов стояла, над доменным двором поднимался пар. Карп работал там до болезни и в бреду мог идти к привычной смене.

У проходной его не видели. В казармы он не возвращался. Охранник у прокатного сказал, что возле путей мелькнул человек без шапки, но принял его за рабочего.

- Шапка осталась во флигеле, - сказала я. - Давно видел?

- Минут десять назад. Пошел к шлаковому каналу.

Герман ускорил шаг. Я схватила его за левый рукав.

- Не бегите. На льду упадете, второй рукой не удержитесь.

- Он без пальто.

- Именно поэтому еще один пострадавший нам не нужен.

Шлаковый канал проходил за литейной. По нему отводили теплую воду и жидкую грязь от охлаждения. Над канавой висел пар, снег по краям таял. Место привлекало любого замерзшего человека, но под тонкой коркой могла быть кипящая жижа.

Мы звали Карпа по имени. Ответ пришел не сразу.

- Смена закончилась, - сказал кто-то из-за кирпичной стенки.

Карп сидел на корточках у канала, вытянув руки к пару. На нем была одна больничная рубаха и шерстяные носки. Ступни промокли, лицо стало бледным.

- Карп, вставайте, - сказала я.

- Не могу. Мастер велел ждать ковш.

- Ковша не будет. Цех остановлен.

- Тогда нас не заплатят.

- Вам уже платят карантинные дни. Идем в тепло.

Он посмотрел на Германа.

- Хозяин сказал?

- Сказал, - ответил Герман. - Смена для вас закончена.

- А завтра?

- Завтра тоже.

Карп попытался подняться, ноги не удержали. Герман хотел подхватить его, но шина помешала. Мы накинули мое пальто на плечи больного, обвязали одеялом, которое принес охранник, и посадили на доску. Четверо рабочих понесли его обратно.

- Пальто ваше, - сказал Герман.

- Вижу.

Он снял свое и набросил мне на плечи.

- А вы?

- На мне сюртук. До конторы дойду.

- Потом рука заболит от холода.

- Тогда отчитаете в тепле.

Спорить посреди двора было поздно. Его пальто оказалось тяжелее моего и пахло табаком, которым сам Герман почти не пользовался. Вероятно, впитало в конторе.

Карпа внесли в административный корпус последним. Ступни отогревали медленно, не растирая снегом. Кожа оставалась целой, чувствительность возвращалась вместе с болью. Переохлаждение не стало тяжелым, но жар и бред усилились.

- Как он вышел? - спросил Герман у начальника охраны.

- Двери сняты, люди ходили с носилками. Решили, сопровождаемый.

- До утра поставить человека у каждого выхода.

- Людей не хватает.

- Снимите двоих с моего дома.

- Агата Львовна останется с одним сторожем.

- В доме нет заразных больных без дверей.

Ночь распалась на мелкие задачи. В одной комнате не хватало чистой воды. В другой печь перегрела воздух, пришлось прикрывать заслонку. Родион принимал нового больного из соседней казармы. Данила переносил температурные листы и дважды перепутал местами доски, пока Ульяна не привязала к ним цветные ленты.

Герман вместе с печником разобрал заевшую заслонку административной печи. Правой рукой он не работал, держал фонарь и читал схему тяги. Когда мастер предложил оставить щель, Герман потребовал проверить углем на бумаге, куда идет дым.

- Вы теперь и печной врач? - спросила я, проходя с кувшином.

- Нет. Научился не верить фразе «и так сойдет».

- Полезный диагноз.

- Дорого обошелся.

Он посмотрел на меня дольше обычного, но Родион позвал к Арине Петровне.

Пожилая женщина заболела одной из первых. Вечером у нее появилась кровь в стуле, пульс участился, живот болел сильнее. Теперь она лежала почти без сознания. Кожа была холодной, несмотря на жаркую комнату.

Мы могли дать покой, малые порции воды, холод на живот и надежду, которая не являлась лечением. Операция при вероятном кишечном кровотечении в этих условиях убила бы ее быстрее. Переливание без надежного подбора крови было риском, который нечем оправдать.

Родион сел у изголовья.

- Арина Петровна, слышите меня?

Она приоткрыла глаза.

- Сын пришел?

Сын работал на дальнем руднике. Телеграмму отправили два дня назад, ответа не было.

- Еще нет, - сказала я.

- Он медленный. Всегда медленный.

- Мы передали.

- Не ругайте его.

- Не будем.

Она снова закрыла глаза. Через час дыхание стало редким. Мы не прятали происходящее от соседок, но отгородили койку простыней. Ульяна держала ее за руку, пока пульс не исчез.

Никто не закричал. В соседней комнате просили воду, кашлял Карп, звякнула крышка котла. Смерть заняла одну койку и не остановила остальную работу.

Я подписала время, проверила записи и вышла в коридор. Снятые двери стояли у стены. Сквозь пустые проемы было видно сразу три комнаты: люди спали, стонали, поворачивались, звали родных. Спрятаться негде.

Я села на пол возле стопки чистого белья. Не для размышлений и не потому, что наконец позволила себе слабость. Ноги перестали держать ровно, а идти к следующей койке в таком состоянии было опасно.

Герман сел рядом. Не спросил, можно ли. Его плечо касалось стены, шина лежала на колене.

- Арина? - спросил он.

- Умерла.

Он кивнул.

- Сын не успел.

- Нет.

- Телеграмму повторить?

- Утром. Сейчас на руднике никто не примет.

Герман не сказал, что я сделала все возможное. Не напомнил о спасенных и не предложил считать смерть неизбежной. Просто сидел, пока из соседней комнаты не позвали Ульяну.

- Ваше пальто на Карпе, - произнес он через некоторое время.

- Ваше на мне.

- Значит, оба одеты неправильно.

- Это не самое плохое за ночь.

- Уже успех.

Я повернула голову. Он выглядел старше, чем днем: щетина на подбородке, темные круги под глазами, волосы растрепаны после возни с заслонкой. Не хозяин завода и не муж женщины, которую подозревал. Просто человек, который всю ночь носил воду левой рукой и не ушел в теплый дом.

За окнами серело. Герман поднялся первым, подал мне левую руку. Я встала, но не отпустила сразу.

- Спасибо, что не утешали, - сказала я.

- Не знал чем.

- Поэтому.

Он коснулся пальцами моей щеки. Медленно, оставляя время отстраниться.

Я не отстранилась.

Герман поцеловал меня. Без обещания, без вопроса о прошлом. Я ответила раньше, чем успела вспомнить Кирилла, Варвару, обвинение и все двери, которые по-прежнему стояли между нами.