Глава 23. Не поцелуй

Я отступила первой.

Герман не удерживал. Его левая рука осталась у моей щеки на одно мгновение, затем опустилась. В пустом дверном проеме показалась помощница с тазом, увидела нас и сразу нашла причину вернуться в палату.

- Это не должно было случиться так, - сказала я.

- Как именно?

- После ночи без сна. После смерти больной. Когда мы оба думали, что можем потерять еще кого-нибудь.

- Я не думал, что потеряю вас этой ночью.

- Вы искали со мной Карпа по морозу.

- И поэтому поцеловал?

- Страх, усталость, прежняя память о Варваре. Выберите сами.

Он посмотрел на меня внимательно. Не холодно, как в дни после моего пробуждения. Хуже: будто я предложила удобное объяснение человеку, который не хотел им пользоваться.

- Вы ответили, - сказал он.

- Да.

- Это тоже моя прежняя память?

- Нет. Моя слабость или желание. Я пока не знаю.

- Для врача вы слишком любите слова «не знаю».

- Они безопаснее ложного диагноза.

Из комнаты позвали воду. Я сделала шаг, Герман загородил проход не телом, а вопросом:

- Чего вы хотите сейчас?

- Чтобы вы не приняли один поцелуй за возвращенное доверие. Между нами остается смерть Кирилла, ваше обвинение, чужой брак и мое имя, которое вы услышали случайно.

- Я назначил вас главным врачом не за поцелуй.

- Знаю.

- Не отниму должность за отказ.

- Я этого не предполагала.

- Предполагали. Иначе не говорили бы так, будто обозначаете условия договора.

Он был прав. Я защищалась до удара, которого не последовало. Привычка прежней Варвары или моя собственная, выращенная годами полезности, сейчас различить было невозможно.

- Тогда скажу проще, - произнесла я. - Не продолжайте. Пока нет.

Герман кивнул. На лице ничего не изменилось, только пальцы левой руки сжались.

- Хорошо.

- Вы сердитесь.

- Да.

- И все?

- Вы просили не продолжать. Я не стану превращать отказ в долгий разговор, чтобы вы начали утешать меня.

Он взял фонарь и пошел к печному мастеру. Не хлопнул несуществующей дверью, не потребовал благодарности за сдержанность. Вернулся к заслонке и счетам, оставив мне мой ответ вместе с неприятной ясностью: причинить боль можно и правильной границей.

Утро заняло нас переселением обратно в школьный флигель. Временную трубу проверили, заслонку заменили, комнаты прогрели. Самых тяжелых пока оставили в административном корпусе, чтобы не повторять перевозку ради порядка. Остальные вернулись группами.

Герман работал на дворе, избегая оставаться со мной наедине. Когда требовалось решение о воде или охране, спрашивал точно, записывал и уходил. Это было легче, чем обида, и заметнее любого упрека.

Родион заметил к обеду.

- Вы с Корженевским поссорились возле печи? - спросил он, осматривая Карпа.

- Почему возле печи?

- Там все сегодня ссорятся. Мастер обещает уйти, если Герман Алексеевич еще раз проверит тягу бумагой.

- Не возле печи.

- Значит, личное.

- Вы независимый врач или независимый любопытный?

- Врач. Поэтому вижу, что вы три раза переписали одно назначение и забыли поесть.

Карп приоткрыл глаза.

- Я могу не слушать?

- Можете спать, - сказал Родион.

- Под такой разговор не уснешь.

Мы закончили осмотр и вышли в чистый коридор. Родион подал мне кусок хлеба с сыром, завернутый в бумагу.

- Ульяна велела проследить.

- Она могла дать сама.

- Мне нравится рисковать.

Я откусила, чтобы он отстал. Не отстал.

- Вы свободны? - спросил Родион.

- По закону замужем. Под следствием. Живу на территории мужа. Какой ответ вам нужен?

- Не юридический. Если вам предложат уехать, вы выбираете между двумя местами или между Германом и чувством вины?

- Вы уже предлагаете?

- Нет. И спасать вас от мужа тоже не собираюсь. Вы не пациентка, а он не болезнь.

- Очень любезно.

- Я спрашиваю, потому что человек может отказаться от одного мужчины и все равно остаться занят им целиком. Тогда второй получает не свободу, а место для ожидания.

- Вы говорите о себе?

- В том числе. Мне сорок лет, я способен признать интерес без обещаний вечной преданности у котла с бельем.

Я посмотрела на него. Родион не улыбался и не требовал ответа. Он назвал собственное желание так же, как называл риск операции: без торговли и красивой упаковки.

- Внутренне я не свободна, - сказала я. - Но и возвращаться в прежний брак не готова.

- Достаточно честно.

- И что теперь?

- Теперь вы доедаете хлеб, я иду к Дуняше, а Корженевский сам справляется со своей ревностью. Мы все взрослые.

- Иногда вы звучите невыносимо разумно.

- Это проходит после суток без сна.

Дуняша пошла на поправку. Жар снижался медленно, сознание прояснилось, она могла пить без уговоров. У других детей состояние тоже стабилизировалось. Мы не снимали карантин: при тифе спокойный день не давал права открывать двери.

Пелагея показала дочери яблоко, обещанное в тяжелую ночь. Дуняша потребовала кусочек немедленно.

- Пока печеное и без кожуры, - сказала я.

- Это уже не яблоко, - возмутилась девочка.

- Тогда подождете.

- Мама, она нарочно.

- Конечно, нарочно. Ночами не спала, чтобы теперь над яблоком издеваться, - ответила Пелагея.

Дуняша сердито отвернулась. Через минуту спросила, сколько печь. Обычное нетерпение возвращалось раньше сил, и это радовало больше благодарности.

Новый больной появился там, где его не ждали.

Дом часовщика Селиванова стоял за рекой, отдельно от казарм. Семья пользовалась собственным колодцем, не ходила в заводскую баню и редко ела в столовой. Его семнадцатилетний сын Левонтий слег с жаром и болью в животе. Родион осмотрел юношу на дому и прислал за мной.

- Если это тот же тиф, третий бак не объясняет, - сказал он.

Левонтий лежал у печи, отвечал вяло. Болезнь началась с головной боли и слабости больше недели назад. Теперь температура держалась высокой, язык был сухим, на коже живота появились несколько бледных пятен.

- Воду из дома пил? - спросила я.

- Только нашу, - ответила мать. - Мы на заводскую даже белье не берем.

- В столовой ел?

- Нет. Я готовлю.

- В казармах бывал?

- Носил часы заказчикам, но в комнаты не заходил.

Обычная передача через грязные руки оставалась возможной, но нам нужна была общая связь. Данила принес температурный лист и свой список питания.

- Хлеб, - сказал он.

- Что хлеб? - спросил Родион.

- Селивановы получали бесплатный хлеб со склада железной дороги. Как и семьи в казармах после остановки цехов.

- Его ели все, - возразила мать. - Заболел один Левонтий.

- Так бывает при общем источнике, - сказала я. - Заболевают не все и не в один день.

Данила развернул большой лист. Он отметил семьи заболевших и поставки. Каждая получила хотя бы одну партию бесплатного хлеба со складов Бестужева. В первых казармах хлеб не казался важным, потому что общими были также вода и столовая. Отдельный дом оставлял хлеб единственной найденной связью.

Мы забрали оставшуюся буханку, муку с пекарни и мешок, в котором ее доставили. Олимпиада закрыла выдачу до проверки, вызвав новый спор у столовой.

- Хлеб печется при жаре, - сказал Родион в лечебнице. - Если заразили муку до печи, огонь должен был уничтожить большую часть заразы.

- Могли трогать готовые буханки грязными руками.

- Тогда заболели бы люди из разных партий без связи с баками.

- Или хлеб только повод попасть во двор.

Пекарь показал книги. Мука приходила из двух мельниц, партии смешивались. Больные получали хлеб, выпеченный в разные дни. Ни плесени, ни примеси в муке не обнаружили. Простое объяснение не складывалось.

Мы отправились на железнодорожный склад, откуда развозили бесплатные буханки. Хлеб хранили в сухом помещении на деревянных решетках. Мешки и ящики стояли отдельно от угля и металла. На вид порядок был лучше, чем в заводской кладовой.

Олимпиада узнала служащего в круглых очках, который забирал у нее ведра.

- Этот, - сказала она. - Только тогда в инженерной фуражке был.

Служащий вспыхнул.

- Никакой фуражки я не носил. Выдавал накладные, к воде не подходил.

- Два ведра забрали?

- Водовоз забрал.

- Фамилия?

- В ведомости должна быть.

Ведомость сохранила подпись, похожую на размазанную черту. Ланцев попросил служащего написать фамилию водовоза по памяти. Тот трижды поправил очки и заявил, что людей присылала инженерная охрана «Рубежа».

- Хлеб тоже они развозили? - спросила я.

- Первые дни наши приказчики, потом заводские телеги. Мы только выдавали.

- Кто загружал мешки?

- Кладовщики. Иногда охрана помогала, когда спешили.

Один путь снова соединял склады Бестужева и людей, подчиненных Фролу, но не показывал, на какой стороне появился зараженный сверток.

Я попросила разложить мешки по маршрутам. Для казарм использовали клеймо с одной полосой, для домов мастеров с двумя, для дальних рабочих поселков с тремя. Метки помогали вернуть тару и не платить за потерю.

- Селивановы получили мешок с двумя полосами, - сказал Данила. - В первых казармах были с одной. Значит, не одна партия.

- А кто наполнял разные маршруты? - спросил Родион.

Заведующий складом показал на стол у ворот.

- Там проверяли вес. Один кладовщик на все телеги.

Кладовщик заболел не тифом, а внезапным желанием навестить сестру в другой губернии. Уехал за день до закрытия третьего бака. Его комнату уже осмотрели, ничего не нашли.

Мы проверили свежие мешки. Холст был сухим, швы обычными. Потом Олимпиада потребовала открыть сарай возвратной тары. Там лежали мешки, которые должны были простирнуть и снова отправить в пекарню. Несколько были влажными, хотя хлеб развозили в сухую морозную погоду.

- Эти не стирали, - сказала она. - На них крошки остались.

Данила поднял один за верхние углы.

- Пустой, а тяжелый.

В нижний шов мешка был вшит второй слой холста. Ульяна распорола нитки ножницами.

Из двойного дна выпала влажная тряпка.

Она пахла затхлой водой. В складках застряли черные листья и мелкий песок, такие же, как в ведре из чистого бака.

- Хлеб лежал сверху, - сказал Данила. - Тряпка спрятана снизу.

Во втором мешке нашли еще две. Одна высохла, на другой оставались мокрые края. Такие свертки можно было принести вместе с бесплатной выдачей, не неся открытого ведра. Доставщик входил в каждый двор как помощник, забирал пустой мешок, подходил к баку или колодцу.

- В дом Селивановых хлеб кто привез? - спросил Ланцев.

- Служащий железнодорожного склада, - ответила мать. - Попросил воды для лошади. Сам опустил ведро в наш колодец.

Мы поехали к дому. Колодец уже закрыли. На внутренней стороне сруба, под крышкой, нашли влажный след и волокно грубой ткани. Кто-то отжал тряпку прямо над водой.

Данила держал найденный сверток щипцами. С края упала бурая капля.

- Значит, хлеб был не заражен, - сказал он. - Им открывали двери.

Ланцев посмотрел на клеймо склада Бестужева на мешке.

- И проходили к воде там, где не могли появиться с грязным ведром.