Глава 24. Показания аптекаря

Евсей отказался пить, пока мы не заперли дверь.

- И окно, - сказал он.

- У окна городовой, - ответила я.

- Он на улице. А Фрол войдет из коридора.

- Фролу запрещено появляться в лечебнице без Ланцева.

- Запретите ему еще раз.

Аптекарь пришел в ясное сознание после нескольких дней оглушения и слабости. Речь оставалась медленной, при попытке сесть кружилась голова. Родион разрешил короткий разговор при условии, что остановит его по первому признаку ухудшения.

В комнате находились Ланцев, Герман и я. Евсей потребовал, чтобы Герман ушел, как во время прежней попытки дать показания.

- Он останется у двери, - сказала я. - Вы хотели защиты для семьи. Без его распоряжения ее не организовать.

- А если он предупредит Фрола?

Герман ответил сам:

- Тогда вам уже некому доверять на заводе. Но я не предупрежу.

- Вы ему двадцать лет доверяли.

- Поэтому сейчас мне особенно нужны факты.

Евсей посмотрел на его перевязанную руку, потом на закрытую дверь.

- Воды, - попросил он.

Я дала несколько глотков. Он держал кружку обеими руками, но она все равно дрожала.

Ланцев положил на стол чистый лист.

- Начните с карболовой кислоты.

- Ее привозили нормальной, - сказал Евсей. - Поставщик не виноват. Я разбавлял здесь.

Герман не двинулся. Карандаш Ланцева остановился только на миг.

- По чьему приказу?

- Сначала Бестужева. Потом через его людей.

- Назовите людей.

- Я назову одного, когда жена будет вне Рудогорска.

- У вас сын, - сказала я. - Где он?

- В Казани. Учится при аптекарской школе. Думаете, сам заплатил?

Евсей закрыл глаза. Несколько лет назад его сын заболел воспалением кости после травмы. Местный врач предлагал ампутацию, но Бестужев оплатил дорогу, операцию и долгий уход в губернской клинике. Ногу сохранили. Потом оплатил обучение.

- Он не подарил деньги, - сказал Евсей. - Дал расписку подписать. Я думал, верну из жалованья. Процент рос. Потом пришел человек и попросил выдать со склада две бутылки кислоты без записи.

Долг переписывали каждый год. К расходам на лечение прибавили дорогу, жилье сына, обучение и даже вознаграждение посреднику, которого Евсей никогда не видел. Дом Антонины, полученный от родителей, оказался обеспечением по последней расписке.

- Я перестал подписывать, - продолжил он. - Тогда Бестужев показал бумагу из школы. Будто Мишу приняли по подложному свидетельству и могут выгнать без права поступить снова. Свидетельство было настоящее. Но кто станет слушать аптекаря против председателя правления?

- Вы обращались к Герману? - спросил Ланцев.

- Фрол сказал, Герман Алексеевич узнает о долге и уволит меня за нечестность. А потом сам принес деньги на очередной взнос. Сказал: «Отработаешь мелочью, никто не пострадает».

- Что было мелочью?

- Провести лекарство под другим названием. Отдать ящик без накладной. Исправить дату поступления. Каждый раз дело выглядело меньше долга. Когда я понял, для чего готовят записи против Варвары Сергеевны, у них уже лежали мои подписи за два года.

- Это объясняет, почему вы подчинились, - сказала я. - Не снимает того, что вы делали.

- Знаю. Я рассказываю не для прощения. Иначе совру опять.

- Для чего?

- Сказал, на испытание металла. Кислотой травят образцы. Я выдал. Через месяц попросили налить воду в пустые бутылки, поставить старые этикетки и провести как обычный расход.

- Вы знали, что разбавленный раствор попадет к больным?

- Мне сказали, эти бутылки будут стоять для проверки счетов. Настоящий запас оставался в закрытом ящике.

- Но перед смертью Кирилла настоящего запаса не оказалось.

Он сглотнул.

- Ящик забрали. Фрол Данилович потребовал для лаборатории. Сказал, кислота нужна срочно после аварии Кирилла. Я отдал.

- Лично Фрол?

- Лично.

Герман шагнул к кровати. Евсей сжался.

- Продолжайте, - сказал Герман.

- В день последней перевязки принесли сверток полотна. Печать аптечная, но я не ставил. Мне велели передать его в палату и сказать, что ткань чистая. Я не открывал.

- Кто велел?

- Сначала семью вывезите.

- Вы отнесли неизвестную ткань к послеоперационной ране, - сказала я. - Как аптекарь вы понимали риск.

- Я думал, хотят подменить упаковку в ведомости. Варвара Сергеевна держала собственное кипяченое полотно. Мне сказали, сверток положат в шкаф, а ее обвинят в краже запасов, если она полезет в книги. Не думал, что им перевяжут Кирилла.

- Но сами пришли к его койке.

- Потому что человек в сапогах сказал: Варвара распорядилась заменить нижний слой. Ульяна поверила мне. Я поверил, что ткань чистая.

- Вы почувствовали запах?

- Карболкой пахло. Потом понял, сверху полили настоящим раствором, чтобы перебить другое. Утром я увидел синюю нитку у снятого края. Такими метили ветошь гнойной палаты.

- Тогда поняли?

- Тогда. Кирилла уже лихорадило. Я хотел сменить повязку, но Фрол не пустил. Сказал, Варвара сама виновата, а если открою рот, Бестужев предъявит расписки, сына выгонят из школы, жену оставят с моими долгами.

- И вы молчали восемь месяцев.

- Молчал.

Он не просил понять. Это делало признание тяжелее. Можно было объяснить первый шаг долгом и страхом. Восемь месяцев, новые разбавленные бутылки и зараженная ткань после взрыва объяснением не снимались.

- Ткань после нынешней аварии тоже вы подменили? - спросил Ланцев.

- Поставили в аптечный шкаф через решетку. Я увидел, но не вынул. Думал, если не трону, она останется лежать.

- Однако ее выдали.

- Помощница взяла, когда чистое закончилось. Я был в другом корпусе.

- Вы знали, что она может взять.

- Знал.

Евсей заплакал без звука. Слезы текли к ушам, он не вытирал.

Родион открыл дверь и посмотрел на меня. Я проверила пульс аптекаря. Участился, но оставался ровным.

- Еще пять минут, - разрешил Родион. - Потом конец.

Ланцев спросил:

- Кто был в инженерных сапогах у Кирилла?

- Вывезите Антонину. Сегодня. Не в городской дом, не к Корженевским. На поезд до Казани, к сыну. Дайте человека до губернии, дальше она доберется.

- А вы? - спросил Герман.

- Меня тоже. Я дам показания губернскому прокурору. Здесь не доживу.

- Вы останетесь обвиняемым в подмене лекарств и соучастии. Я не обещаю свободу.

- Не прошу свободу. Прошу не отдавать Фролу.

- Имя, - сказал Ланцев.

Евсей посмотрел на Германа.

- Фрол Данилович. Он стоял за ширмой. Он принес сверток, он забрал настоящий раствор. А утром велел переписать расход на Варвару.

Карандаш Ланцева заскрипел по бумаге. Герман закрыл глаза и тут же открыл.

- Подпишите.

- Рука дрожит.

- Поставьте знак при свидетелях. Полную подпись дадите, когда сможете.

Евсей вывел первые буквы фамилии. Родион прекратил разговор и заставил всех выйти.

Антонину Малинину привезли через час. Невысокая женщина с тяжелой косой вошла в лечебницу с одним узлом и начала ругать мужа прежде, чем увидела его.

- Хоть бы записку оставил, когда на станцию побежал. Я по всему городу...

Она заметила городового и замолчала.

- Тоня, - сказал Евсей, - едешь к Мише.

- А ты?

- Со мной следствие.

- Значит, вместе.

- Вместе опаснее.

Антонина повернулась к Герману.

- Что он сделал?

- Дал показания по смерти Кирилла. Остальное скажет сам.

- Вы его посадите?

- Решит суд. До губернии он поедет под охраной.

- Тогда и я под охраной. Мне одной безопаснее не станет.

Она не плакала и не просила снисхождения. Добавила в узел мужскую рубаху, лекарства и теплые носки. Евсей смотрел на нее так, будто каждое движение увеличивало вину.

Герман организовал два экипажа. В первом должны были ехать Евсей, Антонина, я и городовой. Во втором Ланцев, Герман и еще двое охранников. На станции их ждал отдельный купе-вагон до губернии; билет выписали на другие имена. О времени знали только люди в комнате.

- Почему едете вы? - спросил Герман, когда я надела пальто.

- Евсей еще слаб после газа. До станции врач нужен.

- Родион мог.

- Родион остается с изолятором.

- Я не спорю. Уточняю.

После поцелуя он говорил со мной подчеркнуто ровно. Я отвечала так же.

- Шина как? - спросила я.

- Не давит.

- Пальцы?

- Двигаются.

- Значит, можете ехать.

- Благодарю за разрешение.

Экипажи выехали после сумерек. Снег смягчал стук колес. Мы выбрали не прямую станционную дорогу, а путь через мастерские и старый грузовой двор. Городовой держал карабин между коленями. Антонина сидела напротив мужа, не выпуская его руку.

- На станции не отходите друг от друга, - сказала я.

- Я двадцать шесть лет от него не отходила, - ответила она. - А он все равно умудрился.

Евсей опустил глаза.

- Потом, - сказала жена. - Доедем, тогда буду кричать.

У старого грузового двора дорогу перегородила телега с бревнами. Возчик махал фонарем и ругался на сломанную ось. Наш кучер остановил лошадей.

Второй экипаж шел позади, но поворот скрыл его из виду. Городовой открыл дверцу.

- Сидите. Проверю проход.

- Не выходите один, - сказала я.

Он уже спрыгнул. Возчик подбежал и закричал, что лошадь легла под оглоблей. Городовой повернул голову.

С другой стороны экипажа дернулась дверца.

Человек в железнодорожной шинели просунул руку внутрь. Я увидела короткое лезвие и успела толкнуть Антонину вниз. Евсей вскрикнул.

Нападавший рванул нож обратно. Городовой схватил его за плечо, но возчик ударил охранника фонарем. Стекло разбилось. Лошади шарахнулись, экипаж накренился.

Герман и Ланцев бежали от поворота. Один из охранников выстрелил в воздух. Нападавшие бросились между штабелями бревен. Преследовать их в темноте было бессмысленно и опасно.

- Не за ними! - крикнула я. - Сюда!

Евсей лежал на сиденье, прижав руки к левому боку. Между пальцами шла кровь. Я разрезала пальто и рубаху. Рана находилась ниже ребер, узкая и глубокая. Живот пока оставался мягким, но нож мог задеть кишечник, сосуды, селезенку.

- Чистую ткань, - сказала я Антонине. - Прижимайте здесь. Не убирайте, даже если пропитается.

Она побледнела, но сделала точно.

Герман сел в наш экипаж.

- На станцию или назад?

- В лечебницу. Нужна операция, если кровотечение не остановится. Быстро, но без скачки.

Кучер развернул лошадей. Ланцев отправил одного охранника предупредить Родиона, второго оставил у брошенной телеги.

Евсей открыл глаза.

- Не говорите, - сказала я.

Он не послушал. Пальцы на ткани ослабли, Антонина прижала сильнее.

- Фрол, - прошептал Евсей. - Это Фрол велел.