Глава 34. Хозяин, остановивший завод (Герман)

от лица Германа

Под приказом об остановке не хватало моей подписи.

Секретарь оставил для нее место внизу страницы. Я взял перо левой рукой, вывел фамилию и размазал последнюю букву краем ладони. Приказ от этого не стал менее действительным. Он запрещал запуск доменных печей, прокатных станов, литейных кранов и мостовых механизмов до независимой проверки. Действующие печи предписывалось вывести из работы постепенно, под наблюдением старших мастеров, чтобы резкая остановка не вызвала новую аварию.

- Сколько времени потребуется? - спросил я Захара.

- Малую погасим к вечеру. Большую оставим на слабом дутье до утра, потом выпустим остаток. Если угольщики не полезут сокращать порядок.

- Поставьте возле каждого вентиля человека, которому доверяете. Двух, если доверяете не слишком.

- После Фрола я всем доверяю не слишком.

Он сказал это без упрека, но я услышал.

На столе лежали две книги. В первой Кирилл записал подмененные плавки. Во второй, найденной за старым шкафом, стояла подпись моего отца под первым распоряжением продать часть качественной стали в обход заводской кассы. Алексей Корженевский начал схему с одной партии, когда не хватало денег на новый котел. Рядом его рукой было написано: «Вернуть после расчетов по рельсам».

Не вернул.

Следующая запись принадлежала Фролу. Потом появилась подпись служащего Бестужева, новые номера, большие суммы. Временная мера стала способом вести дела. Отец умер, но созданная им лазейка осталась и кормила тех, кому уже не требовалось спасать котел.

Я мог передать инспектору только последние страницы. Сказать, что старые записи не относятся к мосту. Защитить имя отца, мать, семейный герб над конторой. Ланцеву было бы труднее доказать связь Бестужева с началом схемы, но материалов против Фрола хватало.

Так я рассуждал раньше: отделял удобную часть правды и называл это ответственностью за завод.

Кирилл в последней записке предсказал меня точнее, чем хотелось признать. Я погублю доказательства не злым умыслом, а неверием. И снова мог сделать то же самое, только теперь под именем сыновнего долга.

Я закрыл книги и велел секретарю не снимать копий без Ланцева.

- Даже с первой страницы? - переспросил он.

- Особенно с первой.

У проходной собрались все свободные от безопасной остановки люди. Ночная смена не разошлась, дневная пришла по гудку, которого не было. Женщины из казарм стояли у ограды, кто-то держал детей на руках. Слух уже превратил смерть Фрола то в убийство, то во взрыв печи, то в побег с заводской кассой.

Подняться на деревянный помост с рукой в лубке оказалось труднее, чем подписать приказ. Павел стоял рядом с Захаром. Правая кисть снова была перевязана, зато сам он держался прямо. Александра и Родион оставались у отравленных рабочих в школьном флигеле. Я был рад, что она не видит помост. И жалел об этом.

Казначей прочитал приказ. После слов «до независимой проверки» загудели сразу несколько рядов.

- На сколько дней? - крикнул мужчина из литейного.

- Не знаю, - ответил я.

Гул стал громче.

- Чем семьи кормить?

- Отдайте завод Бестужеву, он запустит!

- А мост опять людьми проверять?

Последний вопрос вызвал драку на краю толпы. Двое схватили друг друга за полушубки. Павел спустился и встал между ними, не поднимая поврежденной руки.

- Руки уберите, - сказал он. - Кто хочет сломать еще одну, в лечебнице мест нет.

Мужчины отступили.

Я мог пообещать скорый запуск. Сказать, что проверка займет два дня, хотя ни один инженер еще не видел все механизмы. Мог объявить сохранение полной платы, хотя в кассе не хватало денег. Людям нужна была уверенность, а у меня оставались только цифры.

- Точный срок назовет комиссия, - сказал я. - До ее решения будут работать кухня, подвоз воды, ремонт безопасных помещений и разбор аварийных участков. Эти дни оплачиваются. Остальным завод выдаст муку, уголь и половину обычного аванса. Больше сейчас обещать не могу.

- Половиной детей не накормишь! - выкрикнула женщина.

- Знаю.

- Ничего вы не знаете!

Я увидел ее у забора. Молодая, с ребенком в платке и вторым, державшимся за юбку. Наверное, я подписывал ведомость на ее жилье, не зная имени.

- Ваше имя? - спросил я.

Она растерялась.

- Марья Савельева.

- Сколько человек в семье?

- Пятеро. Муж в литейном.

- Казначей запишет. Не для отдельной милости, Марья, а чтобы расчет продуктов делали по семьям, а не по фамилии работника. Если выдача не дойдет, приходите к школьному флигелю. Там будет копия списка.

- А деньги откуда?

- Продадим городской дом и остаток моего пакета железнодорожного общества. Этого тоже хватит ненадолго.

Толпа не успокоилась. Честный ответ редко успокаивает голодного человека. Но спор перешел от крика к вопросам: кто войдет в ремонтные бригады, будут ли платить заболевшим, что делать с долгом заводской лавке. Казначей записывал. Я отвечал, где мог, и говорил «не знаю», когда ответа не было.

Карета Бестужева остановилась прямо у проходной.

Лукьян вышел в светлом пальто, слишком чистом для заводского двора. С ним прибыли нотариус, двое служащих правления и начальник железнодорожной охраны. Люди расступились: не из уважения, а потому что дорогая карета придавала угрозе официальный вид.

- Герман Алексеевич, - сказал Бестужев. - Нам следует поговорить в конторе.

- Говорите здесь.

Он оглянулся на рабочих.

- Коммерческие решения не принимают на площади.

- Решение уже принято. Завод остановлен до проверки.

- На каком основании?

- Подмена стали, саботаж механизмов, смерть главного инженера при незаконном запуске, заражение больницы и показания аптекаря.

- Показания преступника, который спасает себя. Записи мертвого человека. И истерия вашей жены.

Толпа затихла. Бестужев выбрал слово намеренно. Несколько недель он убеждал город, что Варвара разрушает предприятие из обиды, а я потерял способность решать.

- Моя жена вывела людей из цеха до разрыва цепи, - сказал я. - Если бы они остались спасать ваши балки, сейчас во дворе лежало бы больше тел.

- Ваши балки, Герман. Завод носит имя Корженевских. На книгах есть подпись вашего отца.

Он уже знал. Значит, кто-то из свидетелей у опоры успел сообщить или Виринея получила телеграмму о разговоре с Родионом.

- Есть, - ответил я.

По толпе прошел шепот.

Бестужев поднялся на первую ступень помоста.

- Тогда вы понимаете последствия. Правление признает поставку мошеннической. Завод лишится заказа, кредиторы потребуют выплаты, имущество арестуют. Эти люди останутся без работы не на неделю. Навсегда. А имя вашего отца будет стоять в газетах рядом со словом «вор».

- Что вы предлагаете?

- Несчастный случай уничтожил Фрола и часть архива. Пожар уничтожил остальное. Отдельные записи Кирилла можно признать черновиками. Медицинскую историю закрыть как ошибку аптекаря. Правление дает новый кредит, заменяет сомнительные фермы и сохраняет заказ.

- А договоры с военным подрядчиком?

В его лице ничего не изменилось.

- Какие договоры?

- Те, что Фрол спрятал в конторе шестого склада.

Теперь он моргнул. Только один раз.

- Вы верите словам человека, который перед смертью хотел утащить всех за собой?

- Проверяем.

- Пока проверяете, подумайте о городе. Ваша жена пришла сюда несколько недель назад с новыми правилами и подозрениями. С тех пор остановлен мост, закрыты цеха, началась паника, сгорела лечебница. Вам не кажется, что цена ее правоты слишком удобна для нее и слишком высока для остальных?

Рабочие смотрели на меня. Некоторые соглашались. Не с обвинением во всех бедах, а с тем, что цена легла на их столы.

- Она не остановила завод, - сказал я. - Я остановил.

- Под ее влиянием.

- Под влиянием треснувшей балки, отравленных людей и книг, которые я раньше не захотел читать.

Я спустился с помоста, чтобы стоять с Бестужевым на одной земле.

- Когда Варвара говорила о подмене металла, я назвал ее вмешательство опасным. Когда она нашла разбавленный раствор, я потребовал доказать собственную невиновность, прежде чем слушать. Я доверял Фролу потому, что он говорил удобнее. Это моя ошибка. Не ее власть надо мной.

Бестужев усмехнулся.

- Какая трогательная супружеская речь.

- Нет. Отчет владельца. Моя подпись стоит под приказами, которые давали Фролу доступ к складам, охране и лаборатории. Я отвечаю за них.

Произнести это перед Александрой было бы легче. Она могла отрезать лишнее, задать точный вопрос. Перед рабочими слова оставались без ее защиты. Кто-то верил, кто-то считал поздним оправданием. И имел на это право.

Я подозвал секретаря. Он вынес книги и старую кассовую ведомость.

- Передайте Ланцеву, - сказал я.

Бестужев преградил дорогу.

- Сделаете шаг, и кредит отзовут сегодня. К вечеру пристав опечатает кассу.

Казначей побледнел. Секретарь прижал книги к груди.

- Передайте, - повторил я.

- Из-за женщины вы уничтожаете дело трех поколений.

- Дело начал не я. Но я могу прекратить платить за него чужими жизнями.

Секретарь прошел мимо Бестужева. Ланцев принял книги, проверил число страниц и заставил меня расписаться в описи. Левая подпись снова вышла неровной.

- С этой минуты документы считаются изъятыми, - объявил инспектор. - Любая попытка уничтожения или исправления будет внесена в протокол.

Начальник железнодорожной охраны сделал шаг к Ланцеву, но не решился коснуться казенного пакета при сотне свидетелей.

Бестужев повернулся ко мне.

- Вы еще попросите меня спасти завод.

- Возможно. Но не ценой этих книг.

- Другой цены не будет.

Со стороны складов показалась полицейская подвода. За ней шли пристав и двое городовых, неся между собой тяжелый железный ящик с выломанной задней стенкой. На крышке белела цифра шесть.

Пристав поднялся к нам и раскрыл папку. Внутри лежали договоры с печатями железнодорожного правления, расписки за качественную сталь и банковские листы на имя Бестужева. Отдельной лентой были связаны счета губернского медицинского общества с подписью Виринеи.

- Лукьян Аркадьевич, - сказал пристав, - прошу не покидать территорию завода до распоряжения следователя.

Бестужев посмотрел на ящик, потом на меня.

- Вы думаете, эти бумаги вернут погибших?

- Нет.

- Тогда ради чего?

За его спиной Захар передал приказ к большой печи. Гул дутья стал стихать. Один за другим мастера опускали сигнальные флаги над цехами.

- Чтобы следующие не погибли так же, - ответил я.