Глава 8. Тетрадь с цифрами

Мелания поставила на мою кровать деревянный ящик и села сверху.

- Ключ покажите.

Я еще не успела застегнуть передник. Девочка явилась после завтрака в сопровождении городового, который выглядел виноватым.

- Сказала, Герман Алексеевич разрешил, - объяснил он.

- Он разрешил прийти в лечебницу или занять мою кровать?

- Про кровать не спрашивала, - ответила Мелания.

Городовой предпочел вернуться на лестницу.

Я достала маленький ключ из кармана передника. Мелания потянулась, но я не отдала.

- Откуда ящик?

- Папин. Стоял в нижнем ящике письменного стола. Бабушка не знает, что я взяла.

- Значит, сейчас мы сообщим ей.

- Тогда она заберет.

- Я не открываю чужие тайники за спиной человека, который за тебя отвечает.

- А за вами кто отвечает?

- К сожалению, половина Рудогорска.

Она слезла с ящика. На крышке был выжжен знак: две перекрещенные полосы и буква «К». Замочная скважина по размеру подходила.

- Это тот ключ, - сказала Мелания. - Папа носил на цепочке, потом отдал тете Варваре. Я видела.

- Когда?

- До аварии. Они в зимнем саду спорили. Вы сказали: «Не втягивай ребенка». Папа ответил, что ребенок лучше взрослых умеет хранить вещи.

- Он оказался прав.

- Тогда отдайте.

- Сначала позовем Германа или Агату Львовну.

Мелания прижала ящик к груди.

- Вы обещали узнать правду, а теперь хотите отдать ему. Дядя все отнесет Фролу Даниловичу. Он всегда с ним советуется.

- Вчера перестал советоваться по плавке.

- Откуда вы знаете?

- Герман принес мне заклепку и сказал, что книги опечатаны.

Девочка задумалась. Ее недоверие было не капризом, а единственным способом удержать часть отца в мире, где взрослые распоряжались всем остальным.

- Я отдам ящик на два условия, - сказала она.

- Не отдам ключ ни на одном.

- Тогда уйду.

- И мы останемся каждый со своей половиной бесполезной вещи.

Она сердито дернула плечом.

- Вы всегда так разговариваете?

- В последние дни часто.

- Папа говорил, с вами невозможно спорить.

- Он спорил?

- Все время. Иногда смеялся потом.

На секунду Мелания перестала быть маленьким следователем и стала дочерью, которой не хватало знакомого смеха.

- Какие условия? - спросила я.

- Покажете, что делаете с рукой Громова. Все говорят, вы ее собрали.

- В операционную нельзя.

- Я не прошу операцию. Перевязку.

- Там открытая рана.

- Я не буду трогать.

- Дело не только в том, что ты принесешь грязь. Ты можешь испугаться.

- Я видела папу перед похоронами.

Это не было доказательством готовности. Скорее причиной не показывать еще одну рану. Но запретить совсем означало подтвердить: медицина состоит из таинственных действий за закрытой дверью, после которых отец не вернулся.

- Можно присутствовать до снятия внутренней повязки. Вымоешь руки, наденешь чистый передник, будешь стоять за отмеченной линией. Если скажу выйти, выйдешь без спора.

- Хорошо.

- Второе условие?

- Ответите, мог папа выжить или нет.

- Этого я пока не знаю.

- Тогда не выполните условие.

- Отвечу все, что знаю. Не то, что тебе хочется или чего ты боишься.

Мелания протянула мизинец, потом, видимо, сочла жест детским и убрала руку.

- Договорились.

Агате отправили записку. Ответ пришел через час: «Если Герман присутствует и девочка не входит в операционную». Мелания прочла, закатила глаза и сказала, что перевязочная, по мнению бабушки, наверняка отличается от операционной наличием икон.

Павел встретил новую зрительницу подозрительно.

- Зачем барышне на мою руку смотреть?

- Я не барышня, - сказала Мелания.

- А кто?

- Мелания Кирилловна Корженевская.

- Еще хуже. Начальство маленькое.

Дарья поправила мужу подушку.

- Не ворчи. Девочка вон не морщится, а ты вчера орал на всю лечебницу.

- Меня резали.

- Сегодня только посмотрим цвет пальцев и снимем наружный бинт, - сказала я. - Мелания останется у двери.

Ульяна вымыла девочке руки, выдала передник и мелом провела на полу линию. Герман пришел последним. Увидел племянницу, ящик в углу и ключ на моем шнурке.

- Меля, что это?

- Мой договор с тетей.

- Какой еще договор?

- После перевязки.

Герман посмотрел на меня.

- Она не подходит к ране, - сказала я. - Агата Львовна знает.

- Мать знает только половину ваших решений.

- Для семьи это, кажется, традиция.

Он не оценил, но спорить при Павле не стал.

Отек кисти увеличился. Кожа между швами натянулась, указательный палец оставался прохладнее. Я осторожно сняла верхний слой и проверила шину. Давления не было. Запаха гниения тоже, отделяемое оставалось умеренным.

- Хорошо? - спросил Павел.

- Не хуже, чем ожидала.

- Это у вас похвала такая?

- Лучшая на сегодня.

Мелания стояла неподвижно. Побледнела, когда увидела край раны, но не отступила.

- Почему пальцы открыты? - спросила она.

- Чтобы видеть, получают ли они кровь. Нажимаем на ноготь, он белеет, потом цвет возвращается.

- На этом медленнее.

Она заметила указательный.

- Да. За ним следим особенно.

- А если не порозовеет?

- Ткань может погибнуть. Тогда придется убрать то, что умерло, чтобы сохранить остальное.

Павел тяжело выдохнул.

- При ребенке-то зачем?

- Я спросила, - сказала Мелания. - Она ответила.

- Вся в папашу, - пробормотал Герман.

Мелания повернулась к нему так быстро, что едва не пересекла линию.

- Вы помните, как он спрашивал?

- Помню.

- Тогда почему никто не отвечал?

Герман опустил взгляд на племянницу.

- Потому что взрослые иногда путают ответ с уступкой.

Это была честная фраза. Не полная, зато его собственная.

Мы наложили новую повязку свободнее, оставили пальцы открытыми. Мелания помогла Ульяне записать температуру и цвет, не касаясь пациента. Ее почерк оказался крупным и наклонным.

- У врача должен быть красивый почерк? - спросила она.

- Должен быть читаемый.

- У папы был ужасный.

- У инженеров это тоже не достоинство.

Павел уснул после лекарства. Мы перешли в пустую столовую. На стол поставили ящик. Присутствовали Герман, Мелания, я и Ульяна как свидетель. Пристав остался за дверью, обидевшись второй раз за неделю.

Ключ вошел легко.

Замок щелкнул. Мелания подняла крышку сама.

Внутри лежали школьная тетрадь, набор цветных карандашей, металлическая пластинка с насечками и несколько писем, перевязанных синей ниткой. На верхней странице тетради было написано: «Задачи Мели. Не подглядывать в ответы, особенно взрослым».

Мелания прижала тетрадь к груди.

- Это мое.

- Конечно, - сказал Герман. - Но нам нужно посмотреть цифры.

- Какие?

Я показала ей медицинский журнал с номером 37-12.

- Есть такой?

Она перелистала страницы. Обычные задачи: сколько вагонов перевезут руду, сколько ведер воды потребуется саду, как разделить яблоки между работниками. Кирилл превращал завод и дом в арифметику для дочери.

На десятой странице появилась запись:

«Плавка 37-12. Крюк выдерживает семь частей вместо двенадцати. Сколько частей украли?»

- Это не задача, - сказал Герман.

- Папа сказал, задача плохая и решать не надо, - ответила Мелания. - Потом зачеркнул, но не до конца.

Дальше номера повторялись в полях: 41-03, 42-18, 44-02. Возле некоторых стояли даты и одна буква. «К», «О», «С».

- Может быть списком образцов, - сказал Герман. - Или номерами, которые Кирилл давал тебе для упражнений.

- Папа не давал примеры с черточкой, - возразила Мелания. - Он говорил, так на заводе пишут, а мне нужно обычные числа.

Ульяна принесла книгу несчастных случаев. Номер 37-12 совпал. Других пока не было.

- Нужен человек из цеха, - сказала я. - Тот, кто помнит детали.

Герман вызвал Захара Нечаева. Старший мастер пришел прямо с завода, в плотной куртке, с окалиной на сапогах. Перед входом Ульяна заставила его вытереть ноги, и он подчинился с достоинством посла при чужом дворе.

- Знаете эти номера? - спросил Герман.

Захар провел пальцем по строкам.

- Тридцать семь двенадцать знаю. Оттуда крюк был, что перед взрывом лопнул.

- Перед каким? - спросила я.

- Перед нынешним. За день до. Крюк надломился, мы заменили. Новый взяли со склада, клеймо то же. А утром уже газ рванул.

- Почему вы не доложили?

Захар посмотрел на Германа.

- Фрол Данилович сказал, крюк перегрузили. Велел старый в лом отправить.

- Отправили?

- Не успели. Я в кладовке оставил.

- Опечатать, - сказал Герман. - Никому не трогать.

Захар кивнул, но не уходил.

- Кирилл Алексеевич тоже про эти номера спрашивал. Перед своей аварией. Мы думали, из лаборатории проверка.

- Что вы ему ответили?

- Что крюки чаще зимой рвет. Он записал. Потом Фрол Данилович рассердился, велел не забивать инженеру голову рабочими байками.

Мелания сидела рядом с тетрадью и слушала. Герман заметил поздно.

- Меля, тебе пора домой.

- Когда самое важное, всегда пора домой.

- Сейчас разговор о смерти твоего отца.

- Поэтому я остаюсь.

- Нет.

Она сжала тетрадь. Я не вмешивалась. Герман был ее опекуном и имел право ограничить разговор, но объяснить требовалось ему.

- Если останешься, услышишь предположения, - сказал он. - Завтра можешь принять их за правду. Я расскажу, когда будут доказательства.

- Как с Варварой? Сначала решили, потом доказательства?

Захар кашлянул и заинтересовался стеной.

Герман не ответил сразу.

- Именно поэтому теперь будет иначе.

Мелания встала.

- Тетрадь останется у меня.

- Сделаем копии страниц, оригинал заберешь.

- И я сама буду рядом.

- Ульяна Матвеевна будет рядом.

Компромисс приняли без радости.

К вечеру Ульяна и Данила переписали номера. Металлическую пластинку Герман забрал для проверки, письма оставили запечатанными до инспектора. Тетрадь Мелания унесла в комнату наверху, отказавшись возвращаться домой до утра.

Я разрешила ей ночевать только после того, как Агата прислала сердитое согласие и две смены белья, будто внучка собиралась провести в лечебнице месяц.

Мы ужинали в моей комнате. Мелания ела картофель с рыбой и молчала. Потом спросила:

- Если у папы началось заражение, это было видно сразу?

- Нет. Сначала он мог чувствовать себя лучше. Потом поднялась температура, появилась боль, слабость.

- Он очень ругался?

- Не знаю.

- Вы говорили, ответите.

- Отвечаю. Я не помню его последние дни.

- А если бы помнили, он мог выжить?

- Если перевязка была заражена, а антисептик разбавлен, шанс становился очень маленьким. Но пока я не вижу записи и не знаю повреждений, точнее не скажу.

Она ковырнула картофелину вилкой.

- Папа боялся умереть?

- Большинство людей боится. Даже если шутит.

- Он шутил с бабушкой. А меня не пустили.

- Возможно, не хотел, чтобы ты видела его больным.

- Значит, решил за меня.

- Взрослые часто так делают, когда сами испуганы.

Мелания отложила вилку.

- Я видела Фрола Даниловича в папином кабинете после похорон.

- Когда именно?

- На следующий день. Ночью. Я спустилась за тетрадью, а дверь была открыта. Он стоял возле письменного стола и рвал бумаги.

- Ты кому-нибудь рассказывала?

- Бабушке. Она сказала, Фрол разбирает заводские документы.

- Он видел тебя?

- Нет. Я спряталась за дверью зимнего сада.

Она посмотрела на запертый ящик.

- А утром папин стол был пустой. Кроме этого ящика. Ключа у Фрола не было.

Теперь было ясно, почему прежняя Варвара спрятала ключ в подкладке.

Она доверила его себе, а Кирилл доверил тетрадь дочери. Два взрослых человека разделили доказательство так, чтобы никто не получил его целиком.

И оба не учли, что после смерти одного второй может исчезнуть, оставив ребенка охранять смысл чужих цифр.