Глава 9. Жар под повязкой

Степан попросил селедки, ругнулся на бульон и через час перестал узнавать жену.

Дуня заметила первой. Она приехала из рабочего поселка с корзиной еды и пятью разными поручениями от детей. Степан еще пошутил, что теща наверняка положила в корзину яд, потом отвернулся к стене. Когда Дуня спросила, кому оставить хлеб, он назвал ее именем своей матери.

Температура поднялась до тридцати девяти. Пульс был слишком частым, лицо горело, а ладони оставались холодными.

- Вчера же лучше был, - повторяла Дуня. - Ел. Про дом спрашивал.

- Поэтому вы правильно позвали сразу.

Я сняла наружный бинт с бедра. Под ним ткань намокла, по краям раны расползалось красное уплотнение. Кожа была горячей. Когда я осторожно надавила, между швами выступила мутная жидкость.

Оставлять рану закрытой было нельзя.

- Ульяна, готовьте перевязочную. Данила, воду, инструменты, действующий раствор из малого шкафа.

- Швы снимать будете? - спросила Дуня.

- Часть. Нужно дать выйти гною и проверить, нет ли мертвой ткани.

- А сосуд?

- Перевязка находится глубже. Работать будем осторожно.

Дуня прижала корзину к животу.

- Он умрет?

- Может. Но пока есть что делать.

Она кивнула, не заплакала и попросила пять минут поговорить с мужем до лекарства. Степан не понял половины слов, зато узнал ее голос и перестал пытаться встать.

Я еще не успела перенести его в перевязочную, когда из соседней комнаты позвал санитар:

- Варвара Сергеевна, Макар Рыбин весь горит!

Макар пострадал в том же взрыве, но иначе. Осколок разорвал икроножную мышцу, не задев крупный сосуд. В первый вечер мы очистили рану, удалили металлические частицы и оставили дренаж. Два дня она выглядела спокойно. Теперь краснота поднималась вверх по голени, а дренаж оказался сухим, словно канал закрылся.

- Когда температура? - спросила я.

- На утреннем обходе тридцать семь и восемь, - ответил Данила. - Я записал. Сейчас почти сорок.

- Почему не позвал при первом подъеме?

- После операции бывает жар. Вы сами говорили.

- Бывает. Поэтому записываем и смотрим снова через час, а не к вечеру.

Он побледнел.

- Я виноват?

- Сейчас виноватым заниматься некогда. Принеси его температурный лист и все записи о перевязках.

Макар оставался в сознании. Он был старше Степана, с густой седой бородой и грубыми ладонями прокатчика. Увидев меня, попытался сесть.

- Не режьте ногу, докторша. У меня весной сын женится.

- Свадьбе ваша нога не мешает. Инфекция мешает.

- Отрежете, не пойду.

- Если потребуется ампутация, буду говорить с вами до нее, а не после. Сейчас открываем рану.

Двое больных. Разные операции, разные части тела, одинаково быстрое воспаление в один день. Совпадение возможно. В общей палате летает пыль, санитарки ходят между койками, инструменты могли обработать плохо. Но я помнила желтые пятна на ткани.

- Какие повязки использовали вчера? - спросила я Ульяну.

Она посмотрела журнал.

- На Степана две полосы из наших простыней, сверху сверток из шкафа. Утром чистые закончились, прачечная еще сушила.

- Макар?

- То же самое. Сверток открывал Данила.

Фельдшер принес листы.

- Печать целая была, - сказал он. - Я при Ульяне Матвеевне вскрыл.

- Других пациентов этой тканью перевязывали?

Ульяна перелистала записи.

- Ожоги на спине у Акима, но там ткань на мази, к ране не прилипала. И плечо Семена.

- Осмотреть обоих сейчас. Старые свертки не выбрасывать.

Герман приехал после сообщения конторы о двух осложнениях. Вошел в перевязочную, остановился за чистой линией и не потребовал объяснений раньше осмотра.

Мы начали со Степана. Я сняла несколько швов. Из раны вышел гной под давлением. Запах появился сразу, тяжелый, сладковатый. Дуня у двери покачнулась, но осталась.

Поверхностные ткани выглядели воспаленными, часть краев пришлось иссечь. Глубокая лигатура держала, нового артериального кровотечения не было. Мы промыли рану, установили широкий дренаж и оставили открытой там, где закрытие стало опасным.

- Это исправит? - спросил Герман.

- Даст шанс организму бороться. Исправить инфекцию мне нечем.

- Карболовая кислота?

- Уменьшает загрязнение снаружи, но не вынимает то, что уже ушло в ткани и кровь. Сильный раствор обожжет живое. Нам нужны дренирование, чистота, вода, питание и наблюдение.

- А современное лекарство? - почти спросил мой прежний разум.

Его не было. Никакого пенициллина, антибиотиков широкого спектра, посева и реанимации. Я умела назвать механизм гибели точнее врачей этого времени, но название не лечило.

Степана перенесли в отдельную комнату. Я велела давать кипяченую воду часто и понемногу, менять мокрое белье, следить за сознанием и мочой. Дуня осталась рядом.

Макар ждал, сжав зубы. Его рана оказалась хуже. Краснота шла по ноге, внутри лежал участок серой нежизнеспособной мышцы. Дренаж забился сгустком и кусочком ткани.

- Будете усыплять? - спросил он.

- Ненадолго. Нужно удалить мертвое и открыть затеки.

- От эфира люди не просыпаются.

- Иногда. Без него вы не дадите сделать необходимое.

- А водкой?

- Водка сделает вас пьяным и все равно будет больно.

Он подумал и согласился на эфир.

Герман остался в коридоре разговаривать с семьями. Через приоткрытую дверь я слышала, как он объясняет Дуне оплату лечения и обещает привезти детей, если состояние отца ухудшится. Не «если захочет», не «когда поправится». Условие звучало честно.

Мы очистили рану Макара. Участки мышцы не сокращались от прикосновения и не кровили. Их пришлось убрать. Разрез расширили, чтобы не оставить закрытых карманов. Данила работал собраннее, чем при операции Павла, но каждый раз проговаривал, когда менял инструмент или касался края таза.

- Не превращайте каждое движение в доклад, - сказала Ульяна. - Доктор слышит вас, а больной даже во сне устанет.

- Вы вчера сказали говорить.

- Говорить важное. Не сообщать, что у вас две руки.

Я не остановила их. Короткая перепалка означала, что страх перестал сковывать фельдшера.

После операции Макар проснулся, узнал меня и первым делом пошевелил пальцами ноги.

- На месте, - сказал он.

- На месте.

- Значит, на свадьбу пойду.

- Если температура снизится.

- Опять условие.

- Работа у меня такая.

Вечером обследовали остальных. У Акима под повязкой ожог оставался чистым. На плече Семена появилась небольшая краснота, но без гноя. Мы сняли ткань, промыли и перевели его в другую палату. Три случая из четырех свертков. Слишком много.

Ульяна принесла оставшуюся половину полотна. На вид оно было чистым, отбеленным. Я попросила лупу из аптечного шкафа. Между волокнами застряли мелкие темные частицы.

- Уголь? - спросил Герман.

- Может быть. Или старая грязь. Без анализа не скажу. Но ткань использовали раньше.

- Сверток был запечатан.

- Значит, запечатали использованную.

Евсей стоял возле двери под надзором пристава.

- Это невозможно. Старую ветошь собирают отдельно и отправляют на сжигание.

- Кто отправляет?

- Санитары. Сестра отмечает. Прачечная принимает только пригодное белье.

Ульяна повернулась к нему.

- Непригодное хранится в синей корзине. Я сама ниткой метку ставлю, чтобы не перепутали.

- Значит, прачки ошиблись.

- Они слепые, по-вашему? Синяя корзина у черного входа, чистое белье у белого.

- Я не отвечаю за прачечную.

- За шкаф аптеки отвечаете, - сказала я. - Свертки принесли оттуда.

Евсей вспотел.

- Ключ есть у доктора Лисицкого. Был у Варвары Сергеевны. У меня. Иногда у помощника.

- Помощник уехал весной, - напомнил Ланцев, вошедший в самый конец разговора. Инспектор уже успел узнать о лихорадке. - Получается, либо два врача, либо аптекарь, либо призрак с ключом.

- Ключ можно скопировать, - сказал Герман.

- Можно. Для этого нужно знать, что искать и куда класть.

Инспектор опечатал шкаф. Оставшиеся свертки перенесли в отдельную комнату. Чистые материалы теперь выдавались только из прачечной при Ульяне.

Ночь разделилась между двумя койками.

У Степана температура держалась, но он начал узнавать Дуню и попросил воды сам. Пульс оставался частым. Рана отделяла гной, дренаж работал. Плохое, но не безнадежное состояние.

Макар ухудшался. Сначала перестал отвечать шуткой, затем начал мерзнуть под одеялами. Кожа стала серой, дыхание частым. Рана оставалась открытой и чистой после обработки, но инфекция уже ушла дальше.

Его жена приехала ближе к полуночи. Пелагея была крупной женщиной с обветренным лицом. Сын, тот самый жених, стоял в коридоре и не решался войти.

- Говорите как есть, - потребовала она. - Мне не для утешения.

- Состояние очень тяжелое. Мы открыли и очистили рану, но заражение распространилось. Он может не пережить ночь.

- Что еще можно?

- Поить, согревать, следить за дыханием. Если появится новый очаг, открыть. Но лекарства, которое остановит инфекцию в крови, у нас нет.

- В городе есть?

- Нет.

- В столице?

- Тоже.

Она закрыла глаза, кивнула и вошла к мужу.

Я продолжала проверять пульс, воду, дренаж. Мы растирали холодные конечности, меняли влажное белье, давали воду по ложке, пока Макар еще мог глотать, затем только смачивали рот. Вводить большие объемы солевого раствора под кожу в этих условиях я не рискнула: сомнительная чистота принесла бы новую опасность.

Родственники часто считают, что врач в последнюю ночь делает что-то тайное и решающее. На самом деле большая часть работы состояла в повторении малых действий, которые не гарантировали победы.

Перед рассветом Макар открыл глаза.

- Паша? - спросил он.

- Сын здесь, - сказала Пелагея.

Молодой мужчина сел с другой стороны. Макар посмотрел на него, потом на жену.

- На свадьбе без меня не напивайтесь.

- Сам будешь следить, - ответила она.

- Врешь плохо.

Он попытался улыбнуться. Через несколько минут дыхание стало редким. Я слушала грудь, держала пальцы на шее, хотя уже знала. Сердце остановилось тихо, без последнего театрального движения.

Пелагея не закричала. Поправила мужу волосы и спросила:

- Когда забрать можно?

- После оформления. Герман Алексеевич поможет с перевозкой.

- Не его вина.

- Нет.

Она посмотрела на меня.

- Ваша?

Вопрос не был обвинением. Ей нужен был человек, который назовет границу ответственности.

- Я могла раньше расширить рану, если бы температура была замечена утром. Не знаю, изменило бы это исход. Источник заражения, вероятно, находился в повязке, которую выдали как чистую.

- Значит, виноват шкаф?

- Человек, положивший туда ткань.

- Найдите.

Она встала и вышла к сыну.

Я осталась возле койки. Хотелось перечислить себе все сделанное правильно: очистка, дренаж, жидкость, наблюдение. Список не менял того, что Макар умер. И не должен был менять.

Утром Данила принес оставшуюся ткань и сел под окном с лупой. Я отправила его спать, он отказался.

- Если бы я позвал при тридцати семи и восьми...

- Мы не знаем. Но в следующий раз позовете.

- А если следующий тоже умрет?

- Такое возможно.

Он сглотнул и снова склонился над волокнами.

- Тут нитка.

На белом полотне, почти спрятанная в кромке, была короткая темно-синяя нить.

Ульяна увидела и села рядом.

- Этой ниткой мы метим ветошь из гнойной палаты. Два стежка на углу, потом в синюю корзину. Чтобы сжечь.

- Кто распоряжается сжиганием? - спросила я.

- Санитар относит к заводской печи. Получает расписку у дежурного мастера.

- Где расписки?

- В аптеке. Евсей списывает ткань.

Данила держал синюю нить на кончике иглы.

Старую повязку не перепутали с чистой.

Ее вынули из груды, которую должны были сжечь, выстирали, сложили пятнами внутрь и запечатали для следующей раны.