*71* Истина

— Вам не следовало ни спасать меня, ни прыгать следом, ни оберегать. Это было не ваше дело.

Саманта не обернулась, но знала, кто скрипнул дверью. Шаги Валериана звучали глухо, не так твердо, как прежде, но она узнала бы их из тысячи.

Отчитать его за то, что поднялся с постели раньше срока? Нет. Он взрослый мужчина. И не дурак. Спасибо, что вообще поднялся.

— Как и вам не следовало спасать меня, — раздался его голос уже за ее спиной.

Саманта закусила губу, борясь с желанием обернуться. Если сделает это, то точно сорвется — бросится к нему, обнимет и разрыдается.

— Ваша матушка очень за вас переживала, — ее пальцы снова заскользили по клавишам, извлекая звуки.

— А вы?

— И я переживала.

— Как вы?..

В ответ — лишь молчание и музыка. Тоскливая и тягучая.

— Могу я присоединиться?

— Играете?

— Немного.

Саманта подвинулась, давая ему сесть рядом.

— Я импровизирую, так что…

Валериан ничего не сказал. Он положил здоровую руку на клавиши и осторожно вплелся в ее мелодию. Это был странный, тихий дуэт, в котором оказалось гораздо больше смысла, чем в любых словах. В каждом созвучии слышалось сочувствие, общая на двоих вина и нескрываемая радость от того, что они оба дышат. В этот миг музыки было более чем достаточно.

— Матушка говорит, вы помогаете ей по хозяйству, — негромко заметил Валериан.

Саманта лишь кивнула, не отрываясь от клавиш.

— Вы гостья, Саманта. Отдыхайте.

— Не люблю сидеть без дела, — она на мгновение сбилась с ритма. — Как ваше самочувствие? Вам еще рано вставать.

— Нормально.

Саманта усмехнулась. «Нормально». Надо же, какое удобное слово. Валериан, заметив реакцию, сдался и улыбнулся:

— Голова гудит.

— Неудивительно. Вам ее едва не проломили.

— И тошнит. На суше укачивает хуже, чем в шторм. Иронично, не находитe?

Ее улыбка подействовала на него сильнее любого снадобья. Она казалась чудом на ее впалом лице, где кожа плотно обтянула скулы, а на лбу темнела корка заживающей раны. Тени под глазами Саманты выдавали бессонные ночи, но этот короткий изгиб губ стоил того, чтобы очнуться.

— Ваше чувство юмора идет на поправку быстрее, чем вы сами, Валериан, — Саманта мельком взглянула на него. — Хороший знак.

— Так вы признаете, что я бываю остроумен?

Ритм музыки ускорился, становясь более уверенным и легким.

— Мы будем и дальше общаться с помощью колкостей?

— Мне казалось, вам нравится. Я ошибаюсь?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Уже ответили.

Время потеряло значение. Дуэт в три руки разрушил последнюю защиту Саманты: она звучно всхлипнула, но не пошевелилась, когда Валериан встал и обошел ее.

Ей понадобилось время, чтобы набраться смелости обернуться. А когда сделала это, оказалась лицом к лицу с капитаном, который стоял перед ней на коленях. Одна его рука была плотно прижата повязками к груди, на лбу выступила испарина, дыхание стало тяжелым и прерывистым, но он держал спину ровно.

Валериан накрыл ее пальцы своей ладонью и хрипло произнес:

— Простите меня, Саманта. Моя гордость и мои ошибки едва не стоили вам жизни. Я подвел вас как капитан и как мужчина. Эта вина навсегда останется со мной.

Саманта снова всхлипнула и отвернулась к окну, пытаясь справится со спазмом в горле, который скручивал трахею. Но переплела свои пальцы с его.

— Зачем вы солгали мне, Валериан? Вам ведь не нужно никакое бессмертие. И Смерть вам не нужна, и баснословные богатства — тоже. А значит, вам ни к чему ни камень, ни я.

Она не винила его — и в то же время винила во всем. Сложные чувства разрывали Саманту пополам, заставляя наносить удары то по нему, то по себе.

— Почему вы так решили?

— Ваша матушка многое успела рассказать, пока мы ухаживали за вами. И об обвинении в заговоре, и о трехлетнем пленении, из которого вы чудом сбежали благодаря Грегу. Рассказала, как вы нашли этот неприступный полуостров и основали здесь дом для таких же, как вы, — людей, мечтающих начать все с чистого листа.

Саманта не поворачивала головы. Ее взгляд был прикован к дороге, уходящей вдаль, к сердцу поселения.

— Знаете, ваша мать безмерно вам благодарна. За этот дом, за заботу о людях… Она с таким восторгом описывала диковинки, которые вы привозите из походов, даже не догадываясь, какой ценой они добыты. Я понимаю ваше молчание о пиратстве. Понимаю и то, почему она предпочитает не задавать вопросов — ведь и дураку ясно, что беглому узнику неоткуда взять ресурсы на целый город.

Затем перевела на Валериана взгляд, который слушал ее со всей серьезностью.

— Хотя, признаться, в моих глазах это не похоже на жизнь с чистого листа.

Вздохнула и снова отвернулась к окну.

— Но бессмертие… нет. Оно никогда не было вашей целью. Если вся эта история и вовсе не была сказкой, придуманной специально для меня. Люди вроде вас, пережившие слишком много и взявшие на себя неподъемный груз ответственности, не мечтают о вечности. Они мечтают о покое. О том, чтобы однажды просто сбросить эту ношу. Будьте же честны со мной, Валериан. Что вам нужно на самом деле?

— Вы.

Саманта резко развернулась к нему. Он произнес это слишком быстро и слишком твердо.

— Я хотел спасти вас.

Внутри нее все восстало против его слов. Растерянность боролась с раздражением. Чужая забота казалась ей ловушкой, чем-то неестественным.

— Поставили на кон доверие команды и свою репутацию ради незнакомки? Почему?

— Потому что я дурак.

Саманта открыла было рот, но он перебил:

— Вы ведь видели библиотеку в моей каюте. Среди тех книг были и легенды об Осколках. После разговора с вами было несложно предположить, что вы не просто иностранка, а из места куда более далекого и куда более благосклонного к женщинам. Вы привыкли к власти, привыкли говорить то, что думаете. Здесь, особенно на пиратском корабле, такие люди долго не живут. Особенно женщины. Вас нужно было вернуть домой. А моя команда… не все из них обременены благородством.

— А вы, значит, обременены? Решили, что имеете право распоряжаться моей судьбой? — Саманта выудила свои руки из его ладони и скрестила на груди. — Меня не нужно спасать, Валериан. Я сама за себя постою. И помощи я не просила.

— О помощи не всегда нужно просить, Саманта. Без моего покровительства вас бы не стало в первый же день.

— Ах, «покровительства»? — она выплюнула это слово. — Вы присвоили себе право решать за меня! Лишили меня возможности самой принимать решения по поводу своей судьбы!

— А вы бы поверили в благородство души пиратского капитана? И без того все делали наперекор, сопротивлялись каждому приказу. Дай я вам выбор — и люди старпома не оставили бы от вашей гордости и следа.

— А так оставили? — она встала и отошла к окну. — Простите. Я хочу сказать, что последствие принятых мной решений были бы только моими. И я бы это пережила.

— Вы не понимаете, о чем говорите.

— Все я понимаю! Моя жизнь — моя ответственность. Мои решения — это тоже моя ответственность! А ваши — ваша. Вы потому и мучаете себя виной, что решили за меня там, где у вас не было на это прав. И правильно терзаетесь.

— Я бы не вынес, если бы с вами что-то случилось, — глухо произнес он.

— И это была бы ваша проблема, Валериан. Не моя.

Саманта была в ужасе. Ее снова лишили права выбора. И пусть это было «другое» решение — заботливое, защищающее, но все же навязанное, следствием которого и стал бунт. А внутренний протест против материнского деспотизма столкнулся с капитанской самоуверенностью, в действиях которого Саманта нашла то, чего никогда не было у матери: бескорыстие.

Валериан встал, опираясь на стул. Голова кружилась, его подташнивало, но он натянул на себя непроницаемую маску равнодушия.

— А вы жестоки, госпожа Саманта.

Он отвесил сухой, церемонный поклон.

— Приношу свои извинения за доставленные неудобства.

Она обернулась через плечо, провожая взглядом Валериана. Он шел к выходу с достоинством, которое не могло сокрушить даже ослабевшее тело.

— Учитесь доверять, Саманта, — бросил капитан через плечо, замирая в дверном проеме. — Не все в этом мире можно сделать в одиночку.

Худшее, что Валериан мог сейчас сделать — это начать читать нравоучения женщине, которая уже пережила нервный срыв, но спрятала его глубоко внутри.

— Кому доверять? Вам? Пирату, который живет вне закона и врет на каждом шагу? Вам я должна верить?

— Не судите всех одинаково. У многих не было иного пути.

— Путь есть всегда! — отрезала Саманта. — Не делайте из себя жертву обстоятельств. Ложь остается ложью, а убийство — убийством. Как вы несете это бремя?

Саманта знала цену слова как никто другой: одно может исцелить, другое — уничтожить. Залп обвинений не был случайным — она намеренно целилась в Валериана, надеясь, что, причинив ему боль, избавится от собственной.

Но боль нельзя делегировать. Ее страдания принадлежат только ей, а его — только ему.

Боль можно лишь пережить. И сделать это куда легче, когда рядом есть кто-то надежный, способный стать опорой. Саманте еще только предстояло усвоить этот урок, осознав, что порой доверие — это не уязвимость, а спасение.

— Видеть ваши искренние чувства — редкая удача. Наконец-то вы показали себя настоящую, а не холодный расчет.

— Уходите. Прошу, — выдохнула она, чувствуя, как сердце сжимается в тиски.

— Саманта?

Она непроизвольно схватилась за грудь. Переживания рвались наружу, снося все на своем пути — и хорошее, и плохое.

— Уходите!

— Вам не обязательно оставаться одной, — он сделал шаг к ней, но Саманта отвернулась, пытаясь выровнять дыхание. Воздуха не хватало. Если он не уйдет, она задохнется в приступе.

— Вон! — закричала Саманта так, что заболело в ушах. — Оставьте. Меня. В покое!

Как только дверь за ним закрылась, ей стало легче. Слишком много места Валериан занимал в ее мыслях. Слишком сильно она за него боялась. И слишком сильно боялась его.

А Валериан остался подпирать дверь с другой стороны. Он ушел лишь тогда, когда тишину зала вновь прорезали звуки фортепиано.