Глава 11

Я сбежала в свои покои, чувствуя себя так, словно прошла по канату над пропастью. План был прост — залечь на дно. Я забаррикадировалась, приказала Йоли никого не пускать (даже под страхом казни) и, проигнорировав завтрак с тетушкой, просто вырубилась. Нервное истощение сделало свое дело — я провалилась в тяжелый, без сновидений сон, надеясь проснуться, когда этот безумный день, а вместе с ним и бал, останутся в прошлом.

Выспалась.

И открыла глаза в полной темноте.

В комнате было тихо, но это была не мирная тишина. Это было затишье перед бурей.

В дверь постучали. Не громко, но властно. Один удар, от которого завибрировали стены.

— Леди Лириэль, — голос начальника личной охраны Императора (не Эрмери) прозвучал как приговор. — Его величество ожидает вас. Немедленно.

— Я сплю! — крикнула я хрипло. — И бал я пропустила! Скажите, что я умерла!

— Его Величество приказал доставить вас в любом состоянии. Даже мертвую. Но предпочтительно — теплую.

Дверь распахнулась (мои баррикады для них были как карточный домик).

Меня не стали одевать в корсеты. Мне просто накинули на плечи, поверх тонкой ночной сорочки, тяжелый бархатный плащ и повели. И упираться не было смысла.

Ночной дворец был пуст. Бал давно закончился, свечи догорели, остались только тени.

Меня вели не в кабинет. И не в тронный зал.

Меня привели в Восточное крыло. В личные покои Императора.

Стражники остались за дверью.

Я вошла одна.

В огромной спальне царил полумрак. Единственным источником света был камин, в котором тлели угли, бросая багровые отсветы на темную мебель и тяжелые портьеры. Воздух здесь был другим — густым, наэлектризованным, пахнущим горячим металлом и чем-то мускусным, звериным.

Император стоял у окна, спиной ко мне. На нем не было мундира. Только черные брюки и расстегнутая белая рубашка, рукава которой были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья, перевитые тугими канатами жил.

— Ты пропустила мой праздник, Лириэль, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был низким, вибрирующим, он проникал в меня, резонируя где-то в солнечном сплетении. — Я ждал.

— Я… плохо себя чувствовала, — соврала, сжимая края плаща.

Он медленно повернулся.

В полумраке его глаза светились. Не фигурально. Они действительно мерцали жутким, нечеловеческим синим светом, а зрачки были вытянуты в вертикальные иглы.

Дракон был близко. Слишком близко к поверхности.

Он двинулся ко мне. Не пошел — потек, с той пугающей, нечеловеческой грацией высшего хищника, который видит добычу и знает, что бежать ей некуда.

Каждый его шаг отдавался ударом моего сердца.

— Ты пряталась, — констатировал он, останавливаясь вплотную.

Жар, исходящий от его тела, ударил меня волной. Это было не тепло человеческой кожи, это был жар раскаленной печи, жар магмы, текущей в его венах вместо крови.

Он протянул руку и коснулся моей шеи. Его пальцы были горячими, жесткими. Он не сжал горло, но его большой палец лег точно на пульсирующую вену, считывая мой ритм, мой страх, мою предательскую реакцию.

— Ты думала, что если закроешь глаза, я исчезну? — прошептал он, склоняясь надо мной.

Я чувствовала его запах — запах грозы, дождя на раскаленном асфальте и терпкого мужского желания. Этот запах кружил голову, он был наркотиком, отключающим инстинкт самосохранения и включающим что-то древнее, темное, женское.

— Я думала, вы забудете, — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Драконы ничего не забывают, — он усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. Только голод. — Особенно то, что принадлежит им по праву.

Он дернул завязки моего плаща. Тяжелая ткань с шелестом упала на пол, оставив меня в одной тонкой сорочке. Я вздрогнула от прохлады, но он тут же компенсировал это, прижав меня к себе.

Его рука скользнула по моей спине вниз, властно, по-хозяйски, вжимая мои бедра в свои. Я почувствовала твердость его тела, его возбуждение, которое было таким мощным, что казалось почти осязаемой аурой, давящей на меня, заставляющей колени подгибаться.

— Сегодня днем, на столе, ты сказала, что боишься, — пророкотал он мне в висок, и его губы коснулись чувствительной кожи за ухом, вызывая волну мурашек, скатившуюся к самому низу живота. — Боишься моей силы.

Он укусил меня за мочку уха — остро, резко, на грани боли. Я вскрикнула, и этот звук, казалось, только подстегнул его.

— Правильно, — прорычал он, спускаясь поцелуями по шее. — Бойся. Страх делает кровь слаще. Страх заставляет сердце биться быстрее, разгоняя жизнь по венам.

Его руки были везде. Они не просили — они брали. Он сминал тонкую ткань сорочки, очерчивая мои изгибы, и там, где он касался, кожа горела, словно помеченная клеймом.

Это была не романтика. Это было потребление. Он вдыхал меня, он пробовал мою кожу языком, словно деликатес, он окружал меня своей магией, которая проникала под кожу, заставляя мое тело предавать разум.

— Скажи мне «нет», — выдохнул он, остановившись в миллиметре от моих губ. Его глаза полыхали синим пламенем, гипнотизируя, подавляя волю. — Попробуй отказать мне сейчас, когда я чувствую, как ты плавишься в моих руках.

Я хотела сказать. Я должна была сказать. Но тут дело такое — к черту все, если мне придется пройти через это, чтобы выбраться из проклятой книги, я пройду!

— Я… — мой голос сорвался на стон.

— Ты хочешь этого, — утвердительно произнес он.

Он подхватил меня, поднимая так, что наши лица оказались на одном уровне. Я инстинктивно обхватила его ногами за талию, и он глухо зарычал, вжимая меня в стену.

— Я дам тебе то, чего ты боишься, — пообещал он, глядя мне прямо в душу. — Я заполню тебя собой настолько, что в тебе не останется места ни для страха, ни для мыслей, ни для кого другого. Только я. И этот огонь.

И он поцеловал меня — глубоко, грязно, исступленно, забирая дыхание, забирая свободу, забирая меня целиком, без остатка. И в этот момент, растворяясь в его силе, я поняла, что все мои планы рухнули не потому, что я плохой стратег. А потому что против такой стихии не строят плотины.

В ней тонут.

Он оторвался от стены, удерживая меня на руках с пугающей легкостью, словно я была не живым человеком, а невесомой жертвой, подношением алтарю. Он нес меня к кровати — огромному ложу под балдахином из тяжелого черного бархата, которое в этом полумраке казалось эшафотом.

Медленно опустил меня на прохладные шелковые простыни. Контраст между холодом ткани и испепеляющим жаром его тела, нависшего сверху, заставил меня судорожно выдохнуть.

Он не лег сразу. Он навис надо мной, уперевшись руками по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из своих мышц и воли. Его рубашка распахнулась окончательно, открывая грудь, на которой в отблесках камина я заметила странные, мерцающие узоры — словно под человеческой кожей проступали древние руны или контуры чешуи.

— Ты прекрасна, — произнес он, разглядывая меня, распростертую перед ним, с жадностью голодающего. — Очень нежная. Слишком хрупкая. Твоя кожа… — он провел костяшками пальцев по моей груди, оставляя за собой дорожку огня, — …она создана, чтобы на ней оставались следы. Мои следы.

Я попыталась свести ноги, закрыться, спрятаться от этого всевидящего, раздевающего взгляда, но он одним движением колена развел мои бедра, вклиниваясь между ними. Это было грубо, властно, бескомпромиссно.

— Не прячься, — приказал он. — Я хочу видеть все. Я хочу видеть, как твоя эльфийская сдержанность ломается под моим напором.

Он наклонился и поцеловал ложбинку между грудей. Я выгнулась дугой, пальцы сами собой зарылись в его волосы — жесткие, шелковистые, пахнущие дымом.

Магия в комнате сгустилась до такой степени, что воздух стал вязким. Я чувствовала, как его сила — тяжелая, темная, пульсирующая- обволакивает меня, проникает под кожу, смешиваясь с кровью. Это было похоже на интоксикацию. На до безумия сладкий яд.

— Ваше Величество… — простонала я, не узнавая собственного голоса.

— Имя, — рыкнул он, кусая нежную кожу на моем животе, заставляя мышцы сокращаться в сладком спазме. — Назови мое имя, Лириэль. Забудь титулы. Здесь нет Императора. Здесь есть только мужчина, который сходит с ума от твоего запаха.

— Рейнхард… — имя, которое я помнила из книги, сорвалось с губ впервые.

Услышав его, он замер на секунду, а затем его движения стали еще более яростными, еще более собственническими.

— Да, — выдохнул он.

Его рука скользнула вниз, туда, где уже было влажно и горячо от одного его присутствия. Он не спрашивал разрешения, он не готовил — он знал, что мое тело предало меня еще в тот момент, когда я переступила порог этой спальни.

Когда он коснулся меня, мир взорвался вспышками цвета под веками. Это было слишком — слишком остро, слишком глубоко, слишком… много.

— Смотри на меня, — потребовал он, перехватывая мои запястья и прижимая их к подушке над головой.

Я открыла глаза.

Надо мной был не человек. В его глазах не осталось ничего человеческого — только вертикальные зрачки и сияющая синева чистой магии. Его лицо было искажено маской первобытного наслаждения и торжества.

Он вошел в меня одним мощным, тягучим движением, заполняя собой до отказа, завоевывая, присваивая. Я вскрикнула, но он накрыл мой рот своим, глотая мой крик, превращая его в общий стон.

Это было похоже на падение в вулкан. Больно, страшно и невыразимо прекрасно. Он двигался с ритмом, который диктовала не человеческая природа, а что-то более древнее, звериное. Каждый толчок выбивал из меня мысли, память, страхи, оставляя только чистое ощущение его внутри меня.

— Ты моя, — шептал он в исступлении, покрывая мое лицо поцелуями. — Теперь ты чувствуешь? Ты чувствуешь, кому ты принадлежишь?

Я не могла ответить. Я могла только цепляться за его плечи, царапать его спину, оставляя те самые следы, о которых он говорил, и плавиться в этом инфернальном огне, понимая, что сгораю дотла. И что из этого пепла прежняя Лириэль уже никогда не восстанет.

Это был не ритм, это была лавина. Он наращивал темп, вбивая меня в матрас, выбивая из легких воздух, заставляя меня балансировать на тонкой грани между болью и экстазом, который был острее ножа. Его дыхание опаляло мое лицо, его пот смешивался с моим, превращая нас в единое, скользкое, горячее целое.

Я чувствовала, как внутри меня натягивается струна — до звона, до предела прочности. Магия, пульсирующая в его теле, перетекала в меня с каждым толчком, переполняя, затапливая, выжигая нервные окончания. Я металась под ним, кусала губы до крови, царапала его плечи, не в силах сдержать нарастающий внутри крик.

— Отдай мне все, — рычал он, и его голос вибрировал в моей грудной клетке. — Отпусти себя. Сгори для меня.

И я отпустила. Мир сузился до одной точки, до этого невыносимого давления, а затем взорвался. Это было похоже на вспышку сверхновой внутри тела. Я выгнулась, закричала, не слыша собственного голоса, чувствуя, как волны удовольствия скручивают мышцы, как сознание разлетается на тысячи искр.

В тот же миг Рейнхард сжал меня так, что хрустнули кости, и с низким, утробным рыком, похожим на рокот землетрясения, излился в меня, отдавая свою силу и свою тьму. Мы замерли в этом спазме, сплавленные жаром и магией, пока последние отголоски бури не стихли, оставив нас опустошенными и дрожащими.

Он рухнул на меня, тяжелый, мокрый, горячий. Его сердце билось о мои ребра как молот о наковальню.

Несколько долгих минут мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим сбивчивым дыханием. Затем он медленно, неохотно приподнялся на локтях.

Его глаза, все еще с вертикальными зрачками, медленно прояснялись, возвращаясь от звериного безумия к человеческому осознанию. Он посмотрел на меня — на мои разметавшиеся волосы, на искусанные губы, на синяки, уже начинающие проступать на бледной коже от его хватки.

Взгляд его скользнул ниже.

Он отстранился, выходя из меня, и я почувствовала пустоту и холод, но тут же — влагу.

Рейнхард посмотрел на свои бедра, на смятые простыни. На них алели капли крови. Моей крови. Свидетельство того, что он забрал то, что я так долго берегла, забрал грубо и безвозвратно.

Но в его взгляде не было вины. Там вспыхнуло что-то темное, собственническое, почти религиозное.

— Кровь, — прошептал он, и его голос был хриплым, полным благоговения хищника перед убитой добычей.

Он потянулся к прикроватному столику, схватил край белоснежной простыни, намереваясь вытереть меня. Его движения были неожиданно бережными. Он коснулся внутренней стороны моего бедра, стирая алые разводы.

Но стоило ему коснуться кожи, стоило ему увидеть этот контраст- красное на белом, его метка на моем теле — как его рука замерла.

Дракон внутри него не уснул. Он просто попробовал первую кровь и захотел добавки.

Рейнхард отбросил простыню. Он наклонился к моим бедрам, и его лицо исказилось от вернувшегося желания.

— Так красиво… — выдохнул он.

Он не стал вытирать остальное. Вместо этого он прижался губами к нежной коже внутренней стороны бедра, прямо там, где остался след. Он слизнул капельку крови, и я вздрогнула, чувствуя, как по телу снова пробегает электрический разряд.

Его язык был горячим, требовательным. Он целовал меня там, где еще пульсировала тупая боль, превращая ее в новую волну жара.

— Рейнхард… — выдохнула я слабо, пытаясь сдвинуть ноги, но он удержал их, разводя шире.

— Нет, — прорычал он, поднимая на меня взгляд. Его глаза снова полыхнули синим огнем. — Мало. Мне мало.

Он поднялся выше, целуя живот, впадину пупка, ребра, оставляя влажные дорожки, от которых кожа вспыхивала пожаром. Он был одержим. Вид моей крови, запах нашего соития, моя полная капитуляция — все это действовало на него как сильнейший афродизиак.

Он накрыл мои губы поцелуем — на этот раз с привкусом железа и соли. И я почувствовала, как он снова твердеет, упираясь в меня, готовый, жаждущий, ненасытный.

— Ты думала, одного раза хватит? — шепнул он мне в рот, прежде чем снова войти — медленно, глубоко, до самого основания, заполняя ту пустоту, которая, казалось, образовалась во мне вечность назад.

Я застонала, обнимая его ногами, понимая, что у меня нет сил сопротивляться. Да я и не хотела.

Мы начали снова. Медленнее, тягучее, чувственнее. Теперь он знал мое тело, знал, где я вздрагиваю, где я задерживаю дыхание. Он играл на мне, как на инструменте, извлекая звуки, о которых я даже не подозревала.

А потом было еще раз.

Уже под утро, когда камин погас, и в комнате остались только тени и наш запах. Когда сил не осталось даже на стон, только на судорожные вдохи. Он брал меня с какой-то отчаянной нежностью, переходящей в агрессию, словно пытался впечатать себя в мою память, в мою плоть, в мою суть, чтобы даже в другой жизни, в другом мире я помнила его вес, его вкус и его имя.

Когда рассвет окрасил окна серым, мы лежали в спутанном клубке конечностей и влажных простыней. Я — разрушенная и собранная заново, он — уставший, но, наконец, умиротворенный, уткнувшийся лицом мне в шею, словно дракон, заснувший на горе своего золота.

А потом я ждала. Лежала и ждала, что сейчас он поднимется, разъяренный и полный злости на самого себя за то, что поддался слабости… А еще я понимала, что это не сон… Это просто не могло быть сном, никак. Слишком много эмоций, слишком много ощущений, слишком ярко и жарко было случившееся такие сны не снятся, никогда.

в дверь постучали. мое сердце замерло. Я думала, что справлюсь с этим, но сейчас, после этой ночи, понимала, что когда он проснется и с ненавистью взглянет на меня — мое сердце будет разбито. Потому что после этой ночи я уже не смогу, никогда не смогу взглянуть ни на кого другого… Этот дракон забрал не мою невинность, он отнял мое сердце.

Но наступило утро. Рейнхард проснулся, посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, и хрипло прошептал:

— Я хочу тебя снова.

Это не было вопросом. И это не было предложением. Это был факт, такой же неоспоримый, как гравитация.

Он не стал ждать ответа. Его рот накрыл мои губы. В этом поцелуе не было нежности — только голод. Голод зверя, который дорвался до источника жизни и не может напиться. Он пил мое дыхание, кусал мои губы, заставляя открыться навстречу его вторжению.

Его руки были везде. Горячие, требовательные, они скользили по моему телу, не оставляя ни сантиметра кожи без внимания. Он сжимал, гладил, присваивал. Я чувствовала его силу — пугающую, нечеловеческую силу дракона, сдержанную лишь тонкой пленкой человеческого сознания. И эта сила, вместо того чтобы пугать, вызывала во мне ответную волну жара.

— Ты вкусно пахнешь, — прорычал он мне в шею, вдыхая запах моей кожи так глубоко, словно хотел втянуть меня в свои легкие. — Страхом и желанием. Идеальный коктейль.

Он толкнул меня на подушки, разводя мои ноги своим телом. Я ахнула, когда почувствовала его твердость, его готовность.

Когда он вошел в меня, мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Это было глубоко, наполненно, до предела. Я чувствовала, как его магия перетекает в меня вместе с каждым движением — темная, пульсирующая энергия, которая заставляла мои нервы звенеть, как натянутые струны.

Он двигался с ритмичностью прибоя, разбивающего скалы. Каждый толчок выбивал из меня стон, каждое прикосновение зажигало новый пожар под кожей. Он наклонился, захватывая губами сосок, и пронзительная, острая сладость прошила меня насквозь, заставив выгнуться дугой навстречу ему.

— Смотри на меня, — потребовал он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мои руки к кровати.

Я открыла глаза и утонула в его вертикальных зрачках. Он забирал не только тело. Он забирал всё. В этом акте было что-то первобытное, что-то от древних ритуалов, где жертва добровольно отдает себя божеству, а божество пожирает ее, даруя взамен экстаз, граничащий с безумием.

Мы двигались в едином ритме, сплавленные потом и магией. Я царапала его плечи, он кусал мою шею, оставляя метки, заявляя права. Финал накрыл нас одновременно — вспышкой белого света и ощущением падения в бездну. Он сжал меня в объятиях так, что хрустнули ребра, и его рык заглушил мой собственный крик.

Потом была тишина.

Я лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как медленно, неохотно возвращается реальность. Тело гудело, каждая клетка была наполнена им.

Рейнхард лежал рядом еще минуту, успокаивая дыхание, а потом медленно поднялся.

Он не сказал ни слова. Просто встал и начал одеваться.

Я смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы. На его широкую спину, на мышцы, перекатывающиеся под кожей, на следы моих ногтей на его лопатках.

Сил не было даже на то, чтобы натянуть одеяло. Веки налились свинцом. Сон — глубокий, тяжелый, без сновидений — накатывал черной волной.

Рейнхард застегнул рубашку. Накинул камзол. Затем подошел к постели и укрыл меня. Постоял, глядя с какой-то дикой тоской.

— Мне пора.

Он ушел к двери. Положил руку на ручку.

И замер.

Обернулся.

Посмотрел на меня — почти спящую, растрепанную, с разметавшимися по подушке волосами.

В его взгляде не было той холодной решимости, с которой он отдавал приказы Эрмери. Там было что-то другое. Что-то болезненное, тягучее и невозможное для Дракона.

Зависимость.

Он сделал шаг к двери, но снова остановился. Обернулся еще раз. Словно проверяя, что я все еще там, что я не исчезла, не растворилась в воздухе.

Он смотрел на мою руку, безвольно свесившуюся с кровати. На изгиб шеи.

Он словно хотел запомнить каждую деталь, унести этот образ с собой в тот холодный мир политики и войны, который ждал его за порогом.

В третий раз он обернулся уже на пороге. Его рука сжалась в кулак. Было видно, каких усилий ему стоит уйти, оставить меня, пусть даже на пару часов. Он выглядел как человек, которого отрывают от системы жизнеобеспечения.

— Моя, — одними губами произнес он в пустоту комнаты.

Дверь бесшумно закрылась, и я, наконец, провалилась в темноту, унося с собой ощущение его взгляда, который, казалось, все еще осязаемо касался моей кожи.

— Твоя… — прошептала одними губами, чувствуя накатывающие слезы.

Я поняла ее. Ту Лириэль, главную злодейку этого романа. Я прочувствовала все ее состояние до безумия отчетливо, и я… я больше даже думать не могла об Эрмери — стоило закрыть глаза, как перед моими глазами возникало его лицо, его глаза, его взгляд…

Но самое ужасное было в том, что я знала. Отчетливо знала, что будет дальше.

Дальше будет ад.

Мой персональный ад.

Сил не было, но и оставаться здесь я тоже не смогла.

С трудом поднявшись, нашла свою сорочку, надела. Потом нашла плащ и домашние туфли.

Вот и все, Лириэль, главная злодейка этой истории, вот и все.

* * *

Я шла по бесконечным коридорам Восточного крыла, и каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле. Ткань сорочки казалась наждачной бумагой на стертой, искусанной коже. Я натянула капюшон плаща так низко, что видела только носки своих туфель, мелькающие по мрамору.

Стыд. Он не просто жег — он душил. Я чувствовала себя выпотрошенной, выставленной напоказ, заклейменной этим мужчиной не только снаружи, но и где-то глубоко в сердце. Хуже всего было то, что я помнила. Помнила каждый свой вдох, каждый предательский стон и то, как мои пальцы сами впивались в его спину, требуя еще.

Я должна была уйти. Спрятаться в своей розовой тюрьме, забаррикадироваться и вытравить из памяти вкус его губ.

Но когда до выхода из крыла оставалось всего несколько метров, воздух передо мной вдруг стал плотным и горячим. Знакомый запах грозы и раскаленного золота ударил в нос раньше, чем я успела поднять голову.

Тяжелая, властная ладонь легла мне на плечо, заставляя остановиться.

— Куда ты собралась, Лириэль? — голос Рейнхарда прозвучал не как вопрос, а как удар хлыста.

Я ниже опустила голову, пытаясь скрыться в тени капюшона, но он не позволил. Его пальцы коснулись моего подбородка — жестко, неоспоримо — и рывком вздернули мое лицо вверх.

Я зажмурилась, но слезы все равно просочились сквозь ресницы. Мои щеки пылали, губы опухли от его поцелуев, а на шее, я знала, багровели метки его зубов.

Он смотрел на меня долго, жадно, считывая каждую черту, каждый всполох моего позора. Его вертикальные зрачки пульсировали в такт биению жилки на его собственном виске.

— Стыд? — выдохнул он, и в его глазах промелькнула опасная, темная насмешка. — Ты стыдишься того, что я сделал тебя своей? Или того, как сильно ты этого хотела?

— Пустите… — прошептала я, пытаясь вырваться. — Все смотрят…

Вокруг замерли придворные, лакеи, гвардейцы. Тишина была такой абсолютной, что слышно было, как осыпается пепел в настенных факелах. Все видели «злодейку» Лириэль, которую Император только что вытащил из своей постели.

— Пусть смотрят, — Рейнхард шагнул ко мне вплотную, обдавая жаром своего тела. — Пусть знают, что отныне ты — часть меня.

Он вдруг резко подался вперед, вжимая меня в стену, и прорычал прямо в мои губы, так что все услышали:

— Ты не уйдешь. Ни сейчас, ни после всего. Я никуда тебя не выпущу. Никуда и никогда. Ты будешь дышать в моих покоях, спать в моей постели и принадлежать мне до последнего вздоха — твоего или моего.

Прежде чем я успела возразить, он подхватил меня на руки. Одним мощным движением, словно я ничего не весила. Мой плащ распахнулся, обнажая тонкую сорочку и синяки на моих бедрах. Ропот пронесся по толпе, но Рейнхард даже не обернулся.

Он нес меня обратно. В ту самую спальню, пахнущую страстью, магией и погибелью.

Едва тяжелые двери захлопнулись, он отшвырнул мой плащ. Его движения были лишены человеческой неспешности — это была чистая, концентрированная жажда. Он впечатал меня в постель, наваливаясь сверху всем своим весом, выбивая из легких остатки воздуха.

— Ты думала, я позволю тебе уйти и мучиться угрызениями совести? — он перехватил мои запястья над головой, вжимая их в подушку. — Я не закончил с тобой, Лириэль. И никогда не закончу.

Его магия вспыхнула, заполняя комнату синим туманом. Я чувствовала, как она проникает в меня, заставляя кровь бежать быстрее, а тело — снова становиться влажным и податливым. Это было насилие над волей, облеченное в невыносимое удовольствие.

Он рванул сорочку, и тонкий шелк затрещал, обнажая меня под его голодным взглядом. Его ладонь, горячая как раскаленный металл, легла на мою грудь, сжимая ее до боли.

— Смотри на меня, — приказал он, и его голос вибрировал в моем паху, вызывая непроизвольный стон. — Забудь про стыд. Здесь только я.

Он наклонился и впился в мою грудь, кусая, оттягивая кожу, заставляя меня выгибаться навстречу. Острая, электрическая боль мгновенно превратилась в тягучую сладость внизу живота. Я задыхалась, чувствуя, как его колено грубо раздвигает мои ноги, вторгаясь в мое самое сокровенное пространство.

— Ты пахнешь так сладко, когда боишься, — прошептал он, спускаясь поцелуями к моему животу. — Твой страх — лучший афродизиак.

Его пальцы вошли в меня без предупреждения — глубоко, властно. Я вскрикнула, запрокидывая голову, чувствуя, как стены спальни начинают кружиться. Он двигал рукой ритмично, жестко, не давая мне опомниться, вырывая из меня один хриплый стон за другим.

— Да, — рычал он, глядя, как я выгибаюсь под ним. — Отдавай мне это. Весь свой стыд, всю свою ярость — переплавь их в удовольствие.

Он поднялся, его возбуждение уперлось в мое бедро — тяжелое, горячее, пугающее своей мощью. Рейнхард сорвал с себя рубашку, и я увидела, как руны на его груди светятся ярко-синим.

Он вошел в меня одним мощным толчком, заставляя меня буквально захлебнуться криком. Это было больше, чем секс. Это было магическое соитие, где его драконья суть буквально пожирала мою человеческую слабость. С каждым движением он забивал меня собой, заполнял каждую пустоту, не оставляя места ни для мыслей, ни для планов побега.

Я чувствовала, как его зубы смыкаются на моем плече, оставляя клеймо, которое не сойдет днями. Я чувствовала его пот, его жар, его необузданную, дикую силу.

— Моя… — выдохнул он, и этот звук превратился в рык. — Только моя. Навсегда.

Финал накрыл нас лавиной. Это была не просто разрядка — это был магический разряд, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстре. Я чувствовала, как он вливается в меня горячим потоком, закрепляя связь, которую невозможно разорвать.

Рейнхард рухнул на меня, тяжело дыша, его сердце билось в унисон с моим. Он уткнулся лицом в мои волосы, вдыхая.

— Теперь ты поняла? — прошептал он, и в его голосе было столько собственнического торжества, что мне стало страшно. — Ты никуда не уйдешь, Лириэль. Потому что ты больше не можешь существовать без меня.

Я лежала, глядя в потолок, и понимала, что он прав. А автор книги действительно была идиоткой. Она не написала и сотой доли того ужаса и того блаженства, которые несет в себе одержимость Дракона. Я главной злодейкой, и я была в аду. Но, боги, этот ад был самым жарким местом во вселенной.