Глава 12

Моя жизнь окончательно превратилась в лихорадочный сон, сотканный из шелка, запаха озона и неутолимой, выжигающей изнутри жажды. Сюжет книги не просто сломался — он вывернулся наизнанку, сделав меня центром вселенной, вокруг которой вращался Дракон.

Я получила все, что предназначалось Оливии, но автор в своей «идиотской» манере даже близко не описала цену этого триумфа. Каждое утро я просыпалась от того, что Рейнхард нависал надо мной, и его взгляд — тяжелый, жаждущий — очерчивал контуры моего тела раньше, чем я успевала открыть глаза.

Завтраки превратились в изысканную пытку. Я могла сидеть в одном из его мундиров на голое тело, пытаясь съесть кусочек фрукта, но под столом его рука играла со мной, заставляя кусать губы, чтобы не вскрикнуть при слугах. Он не просто хотел меня — он питался моей реакцией, моим смущением, моей страстью, которая откликалась на его зов помимо моей воли.

— Ты сегодня плохо ешь, Лири, — шептал он, отодвигая тарелку и притягивая меня к себе прямо через стол. Хрусталь звенел, столовое серебро летело на пол, а я в очередной раз понимала — завтрак окончен. Начиналось «основное блюдо», и этим блюдом была я.

Это было блаженство, от которого темнело в глазах. Его магия входила в меня вместе с каждым толчком, наполняя вены жидким огнем. Он метил меня — укусами на плечах, засосами на бедрах, магическими искрами, которые тлели под моей кожей еще несколько часов после того, как он уходил. Я была его сокровищем, его зависимостью, его персональным адом.

Но однажды днем, когда Рейнхард был занят советом министров, а я пыталась прийти в себя в купальне, наполненной лепестками ледяных лилий, до меня донесся шепот горничных из гардеробной.

— …совсем бедовая, — хихикнула одна. — Личико как у ангела, а руки — крюки.

— О ком ты? — лениво отозвалась вторая.

— О новенькой, Оливии. Она сегодня суп в кабинете Императора разлила. Прямо на секретные карты северных границ! Говорят, так испугалась, что упала на колени и разрыдалась. А он…

Мое сердце пропустило удар. Вода в купальне вдруг показалась ледяной.

Оливия. Разлитый суп. Сцена в кабинете.

Это был Канон. Та самая сцена, с которой в оригинале начиналась их «великая любовь». Момент, когда Император должен был разглядеть в неуклюжей девчонке чистое сердце и невинную душу.

Я медленно поднялась из воды, чувствуя, как по спине ползет холодный липкий страх. Неужели сценарий решил восстановиться? Неужели все, через что я прошла — этот огонь, эти ночи, эта безумная связь — было лишь временным сбоем, и теперь Дракон найдет свою настоящую «героиню»?

Я не стала звать Йоли. Накинув халат из шелка, который едва скрывал следы вчерашней страсти Рейнхарда на моей груди, я босиком выбежала в коридор. Гордость? Все это сгорело в ту минуту. Осталась только первобытная, чисто собственническая ярость.

Я ворвалась в его кабинет без стука.

Запах супа еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом старой бумаги. На полу виднелось мокрое пятно, а у стола, сжимая в руках окровавленную тряпку (конечно, она порезалась, собирая осколки!), стояла Она.

Оливия была именно такой, как в описании — хрупкая, с огромными голубыми глазами, полными слез, и черным локоном, картинно упавшим на бледный лоб. Типичная Мери Сью в ожидании спасения.

Рейнхард сидел в кресле. Его мундир был расстегнут, а в глазах… в глазах я искала лед или нежность, но увидела только раздражение.

— Лириэль? — он поднял бровь, и его взгляд мгновенно потяжелел, скользнув по моему полуобнаженному телу под шелком.

И он забыл про Оливию за долю секунды. Магия в комнате взвилась, отзываясь на мой гнев.

— Ваше Величество, — я прошла вперед, игнорируя сжавшуюся служанку. — Мне сказали, у вас произошло… досадное происшествие с обедом.

Я остановилась прямо перед ним, чувствуя, как его магия — темная, густая, хищная — уже тянется к моим ногам.

Рейнхард медленно встал. Оливия всхлипнула, привлекая внимание, но он даже не повернул головы. Он смотрел на меня так, словно хотел сорвать этот халат зубами прямо здесь, на глазах у «главной героини».

— Служанка, — бросил он через плечо, и его голос был холодным, как сталь. — Вон. Обратись к кастелянше, пусть найдет тебе работу, где не требуется держать в руках ничего тяжелее веника.

— Но мой повелитель… — пролепетала она, глядя на него с тем самым обожанием, которое должно было его покорить. — Я… я хотела загладить вину… я так расстроена…

Рейнхард наконец посмотрел на нее. Но в этом взгляде не было искры. В нем было обещание казни.

— Ты еще здесь? — прорычал он, и воздух вокруг него заискрил синим пламенем. — Если через три секунды ты не исчезнешь, я скормлю тебя псам.

Оливия вылетела из кабинета, едва не споткнувшись в дверях.

Как только дверь захлопнулась, Рейнхард в один шаг сократил расстояние между нами. Его руки вцепились в мои плечи, пальцы до боли впились в кожу.

— Ты пришла сюда в таком виде из-за нее? — прохрипел он, вжимая меня в край своего массивного стола. — Из-за глупой служанки, которая не умеет носить подносы?

— Я пришла сказать, — я дерзко вскинула подбородок, глядя в его вертикальные зрачки. — что если ты решишь слизать крем с кого-то другого, Рейнхард…

Он не дал мне договорить. Его рот накрыл мой в яростном, почти болезненном поцелуе. Он не просто целовал — он клеймил, доказывая, что никакая Оливия, никакая «героиня» не сможет перебить ту магическую и плотскую связь, которую он выстроил между нами.

Только я… я не верила. Может быть сейчас, в это мгновение, в этом одеянии мне и удалось сместить вектор его интереса с Оливии на себя, но что, если бы я не пришла?

И руки дрогнули…

— Отпусти, — потребовала, чувствуя как по щекам текут слезы. — Все кончено. Все просто кончено. Не хочу больше. Ничего не хочу. Абсолютно ничего.

Он замер. Его руки, только что жадно сминавшие шелк на моих плечах, внезапно стали неподвижными, но хватка не ослабла. Напротив, он вцепился в меня так, словно я была единственным выступом скалы над пропастью.

Мои слова — это «ничего не хочу» — ударили его сильнее, чем любая эльфийская магия. Я видела, как в его синих глазах, затянутых демонической дымкой, на мгновение промелькнуло что-то похожее на подлинный, человеческий страх. Но он тут же сменился первобытной, драконьей яростью.

— Кончено? — его голос превратился в низкий, вибрирующий рокот, от которого задрожали бокалы на его столе. — Ты думаешь, ты можешь просто… передумать? После того, как я выжег в себе все, кроме потребности в тебе?

Он рывком притянул меня к себе, заставляя смотреть прямо в бездну его вертикальных зрачков. Мои слезы обжигали его пальцы, которыми он грубо вытирал мои щеки.

— Ты видела эту служанку? — он кивнул на закрытую дверь, и в его голосе прозвучало такое сокрушительное презрение, что мне стало почти жаль Оливию. — Ты думаешь, ее порезанный палец и пролитая уха могут сравниться с тем пожаром, который ты устроила в моей крови? Ты думаешь, я бы посмотрел на нее, если бы тебя не было?

— Да… — тихо ответила, захлебываясь рыданиями. — Ты сам говорил, что не откажешься от сокровища, если тебе его предложат. Так ты взял меня. Так… ты возьмешь ее. И я… я жалею, что вмешалась. Мне не следовало… Хочу, чтобы все закончилось… Просто закончилось.

И вновь посмотрев на него, попросила:

— Отпусти… пожалуйста.

Он разжал пальцы. Медленно, словно каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий, его хватка ослабла, и я почувствовала, как по рукам пробежал холод от внезапной свободы.

Я сделала шаг назад, к двери, не в силах оторвать от него взгляда. Я пятилась, словно от опасного зверя, который в любой момент мог передумать и броситься в последнюю атаку. Но он стоял неподвижно, застыв в тени массивного шкафа, и лишь его синие глаза светились в полумраке кабинета, точно два сапфировых костра.

Остановилась на мгновение у самого порога, чтобы навсегда запомнить его таким.

Он был ослепителен. Даже сейчас, в этом хаосе из разлитого супа и разорванных карт, Рейнхард выглядел как воплощение темного, пугающего совершенства. Его серебристые волосы, обычно безупречно собранные, теперь тяжелым шелком рассыпались по плечам, обрамляя лицо, высеченное из бледного мрамора. Мундир, расшитый серебром, был расстегнут у ворота, обнажая мощную шею и край тех самых мерцающих узоров на ключицах, которые я целовала сегодня на рассвете.

Его лицо казалось маской яростного страдания. Прямой нос, волевой подбородок, четко очерченные губы, которые еще минуту назад сминали мои с такой жадностью… Он казался не человеком, а сошедшим с пьедестала богом войны — прекрасным, беспощадным и бесконечно далеким от всего человеческого. В его облике было столько концентрированной силы, что сам воздух вокруг него казался наэлектризованным.

Я смотрела на него — своего Дракона, своего господина, своего мучителя — и понимала, что люблю его больше жизни. И именно поэтому я должна была уйти. Я не могла ждать того дня, когда в этих синих глазах вместо одержимости я увижу скуку, а потом — его спину, уходящую вслед за Оливией.

— Прощай, Рейнхард, — прошептала я, и голос мой сорвался.

Я резко развернулась и выбежала в коридор, не оборачиваясь на его глухой, похожий на стон рык: «Лириэль!..»

Я бежала по бесконечным галереям, не видя дороги из-за слез. Халат путался в ногах, холодный мрамор обжигал босые ступни, но я не останавливалась, пока не ворвалась в свои прежние покои.

Йоли не было — я сама отправила ее утром к отцу. В комнате царил идеальный порядок, розовые ковры невинно пушились под ногами, а на туалетном столике, среди флаконов с духами, лежал он. Крошечный пузырек из темного стекла, запечатанный воском.

Мне его дали чтобы устранять «преграды», но я собиралась устранить себя.

Взяла флакон. Он был холодным и тяжелым.

Села на край постели, той самой, где Рейнхард клеймил меня своими поцелуями, где он обещал, что я буду его навсегда. Ложь. Все в этом книжном мире было ложью, кроме этой боли в моей груди.

Пальцы дрожали, когда я срывала воск. Я знала, что у меня есть всего несколько секунд, прежде чем он ворвется сюда. Драконы не отпускают свою добычу просто так. Он придет, чтобы снова запереть меня, снова подчинить, снова заставить плавиться в его руках.

Но на этот раз я перепишу финал сама.

Я поднесла флакон к губам, чувствуя горький запах трав и чего-то металлического. Если автор — идиотка, то я — очень плохой игрок. Я не хочу быть императрицей, не хочу быть тенью великой любви Оливии, я не хочу… видеть, как он уходит. Не хочу жить этим предчувствием боли, лучше не любить вообще, чем любить так…

Быстро, опасаясь, что меня остановят, сделала глоток, и в ту же секунду дверь в спальню разлетелась в щепки под ударом магической волны.

— ЛИРИЭЛЬ! — голос Рейнхарда обрушился на комнату вместе с грохотом рушащегося дерева.

Я посмотрела на него через плечо, чувствуя, как по венам медленно разливается странный холод. Он стоял в проеме, окутанный синим пламенем, его глаза полыхали нечеловеческим светом, а лицо было искажено таким первобытным ужасом, которого я никогда не видела у этого великого правителя.

Пустой флакон выпал из моих пальцев, глухо стукнувшись о розовый ворс ковра.

— Слишком… поздно, — прошептала я, чувствуя, как мир начинает медленно тускнеть, а его прекрасный, восхитительный образ — расплываться в моих глазах.

И прежде, чем тьма накрыла меня полностью, я прошептала:

— Ты будешь счастлив, Рейнхард, без меня ты будешь счастлив, и я этому… рада…

Последним, что я услышала, был отчаянный рев дракона, потерявшего абсолютно все…

Мой Дракон, я была лишь заменой, а твоя истинная любовь еще будет с тобой. И я, правда, этому очень рада.

* * *

Тьма не была ласковой. Она была тяжелой, пахнущей пылью и старым переплетом, она давила на веки, пока я не рванулась вверх, захлебываясь собственным криком.

Горло обожгло не ядом, а сухим воздухом.

Я сидела на кровати, судорожно хватая ртом кислород, а сердце колотилось о ребра так неистово, что казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Руки инстинктивно потянулись к шее — там не было меток, не было жара его губ. Только холодный пот и липкая пижама с дурацким принтом.

Я была не в Восточном крыле.

Вокруг не было шелка, расшитого золотом, не было магии. Вместо этого — знакомые серые обои в цветочек, тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь дешевые жалюзи, и мерный, раздражающий гул старого холодильника с кухни.

Москва. Поздняя осень. Моя «однушка» в спальном районе.

— Это к лучшему… — выдохнула я, и мой голос прозвучал чуждо и жалко в этой стерильной тишине. — Это к лучшему… Но почему так больно?

Я вскочила с кровати, ноги запутались в тяжелом синтетическом одеяле, и я рухнула на пол. Ковер под пальцами был жестким, синтетическим, колючим. Не розовым. Не пушистым. Без запаха лаванды.

Я завыла. Это был звук раненого зверя, которому вскрыли грудь и вынули сердце, оставив жить.

Я помнила все. Каждый толчок Рейнхарда внутри меня, каждую его клятву, каждый его рык. Я чувствовала фантомный вкус яда на языке и видела — отчетливо, до рези в глазах — его лицо в ту последнюю секунду. Тот ужас. Ту агонию в синих глазах. Тот рев дракона, который я сама, своими руками, превратила в пепел.

— Рейнхард… — я забилась в истерике, вцепившись ногтями в ламинат. — Рейнхард, прости меня! Прости!

Истерика накрыла меня лавиной. Я кричала, срывая голос, колотила кулаками по полу, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Внутри все горело. Я выпила яд, чтобы не видеть, как он уходит к Оливии, но я не учла одного — жизнь не закончилась. Вот только жизнь без него была хуже смерти.

Я доползла до стола, где лежал мой ноутбук. Трясущимися пальцами открыла крышку. Экран больно ударил по глазам белым светом.

Та самая страница. Тот самый роман.

Я пролистала до конца.

Посмотрела на текст последней главы. Строчки плыли перед глазами.

«Главная злодейка Лириэль пала, сраженная собственным малодушием. Император Рейнхард стоял над её остывающим телом, и лицо его было бесстрастно, как маска. Наконец-то тень, омрачавшая его правление, исчезла. Он повернулся к Оливии, которая ждала его у дверей…»

— Правда? Она изменила конец?

Я забилась в угол между шкафом и кроватью, обхватив колени руками. Меня трясло в крупной дрожи. В этой московской квартире было невыносимо холодно. Я чувствовала себя так, словно меня вырвали из раскаленного ада и бросили в ледяную пустоту, где не было смысла, не было магии, не было Его.

Там, в книге, я была злодейкой. Я была грешницей. Я была женщиной, которую Дракон брал на столе среди карт и чернил. Но там я была живой .

Здесь я была никем. Обычной девчонкой, которая сходит с ума в четырех стенах под звуки проезжающих машин.

Я вернулась домой. Но мой дом остался там — на окровавленном розовом ковре под тяжелым взглядом самого прекрасного чудовища во всех мирах.

* * *

Жизнь потянулась своим чередом, но в ней появилось одно непреложное правило — больше никаких романов. Вообще никаких. Библиотека была вычищена, аккаунты на книжных сайтах удалены, а само слово «любовь» вызывало у меня приступ глухой, сдавливающей горло истерики.

Я записалась к психологу. Трижды в неделю я сидела в мягком кресле в кабинете, пахнущем лавандой (что поначалу вызывало у меня рыдания), и слушала рассуждения о «посттравматическом стрессовом расстройстве», «ярком осознанном сновидении» и «защитном механизме психики от реальности мегаполиса».

— Вы придумали себе этого мужчину, чтобы заполнить пустоту, — мягко говорила психолог, поправляя очки. — Дракон — это символ подавленной агрессии и страсти, которую вы боитесь проявить в реальной жизни.

Я кивала, глотала прописанные антидепрессанты и смотрела в окно на серую московскую слякоть. Таблетки делали мир плоским и ватным, но они не могли стереть фантомную боль внизу живота. Они не могли убрать ощущение тяжелой ладони на моей пояснице. Психолог называла это «психосоматикой»…

Я училась как одержимая. Диплом, курсы, английский, статистика — я забивала мозг цифрами и фактами, чтобы там не осталось места для его серебристых волос и синего пламени в глазах. Я стала лучшей на потоке. Холодная, эффективная, идеально функционирующая машина. Друзья говорили, что я «повзрослела». Я знала, что я просто умерла внутри.

Но ночами… ночами все рушилось.

Стоило мне выключить свет и прижаться лицом к синтетической подушке, как Москва исчезала. Я плакала — тихо, чтобы не напугать соседей за тонкими стенами, — и в каждом всхлипе звала его. Моя память была моим проклятием. Я помнила вкус его кожи — горьковато-соленый. Помнила, как его тело — жаркое, мощное, покрытое рунами — накрывало мое, заставляя забыть, как дышать.

В моем воображении я бесконечно прокручивала ту последнюю сцену. Его лицо в дверном проеме. Его крик.

«Зачем я это сделала? — думала я, кусая губы до крови. — Зачем я поверила этой тупой книге? Зачем я решила, что он уйдет к Оливии? Он ведь смотрел на меня так, словно я — его единственный воздух».

Иногда в Москве случались грозы. И тогда мне становилось по-настоящему страшно. Когда небо раскалывалось от молний, а воздух пах озоном, я забивалась под одеяло, потому что этот запах… этот запах принадлежал Ему. Рейнхарду. Моему Дракону. Мне казалось, что если я выгляну в окно, я увижу в черном небе над Химками огромную крылатую тень.

Но там были только самолеты, идущие на посадку в Шереметьево.

Я превратилась в тень самой себя. Я жила в мире, где было много людей, но не было Его. И это было хуже любого ада, который я могла себе представить. Я была «злодейкой», которая сбежала с собственной казни, но приговорила себя к пожизненному одиночеству в серой клетке реальности.

Однажды, спустя почти год, я шла из университета. Был промозглый ноябрьский вечер. Люди толкались, спешили к метро, пахло выхлопными газами и дешевым кофе. Я остановилась у пешеходного перехода, глядя на мигающий красный свет.

И вдруг в витрине я увидела книгу. Ту самую. На обложке прекрасный Дракон и его восхитительная темноволосая спутница. Для издания книгу переименовали в «Предсказанная».

Стоило бы пройти мимо, но… там были картинки.

Я чувствовала себя идиоткой, когда вошла в книжный, но вышла из него бережно прижимая книгу. Точно идиотка.

* * *

Вернувшись домой открыла книгу на середине. Там были иллюстрации. Глянцевые страницы зашуршали, и я замерла — на одной из них был изображен тот самый стол в кабинете. Карты, пролитый суп… и Лириэль. Я. Мое лицо на рисунке было искажено отчаянием.

В спальне я даже не зажгла свет. Просто легла в постель, обнимая томик, вдыхая запах типографской краски и пытаясь убедить себя, что это просто бумага. Просто буквы.

Сон пришел мгновенно, тяжелый и сладкий, как эльфийское вино.

А потом… я открыла глаза.

Первое, что я почувствовала — это тепло. Не сухой жар батареи, а мягкое, живое прикосновение утреннего солнца. В нос ударил густой, дурманящий аромат пионов и цветущей вишни.

Я резко села и огляделась, затаив дыхание.

Это не была моя серая «однушка». И это не был мрачный шелк Восточного крыла.

Я находилась в комнате, похожей на замок из розового зефира и хрусталя. Огромные окна распахнуты настежь, и легкий ветерок колыхал невесомые розовые занавеси, расшитые жемчугом. Повсюду стояли изящные вазы с пышными цветами, а с потолка свисали хрустальные фонарики, ловящие солнечных зайчиков. За резным парапетом террасы виднелся тихий пруд, окруженный сакурой.

Мир вокруг был таким ярким, таким невыносимо прекрасным, что у меня закружилась голова.

Скрип.

Я вздрогнула, вцепившись в шелковую простыню. Дверь тихо отворилась, и в комнату, едва слышно ступая, вошла девушка.

— Доброе утро, моя госпожа, — прозвучал голос, который я звала в своих самых горьких московских рыданиях.

Йоли. Она выглядела моложе. На ней было простое, чистое платье, а в глазах не было той тени ужаса, которая появилась в Императорском дворце. Она несла поднос с легким завтраком и письмом на дорогой бумаге.

— Вы долго спали, — улыбнулась она, ставя поднос на столик. — Но это неудивительно. Волнение перед дорогой всегда выматывает. Карета уже подана к воротам. Ваш отец велел передать, что все готово.

Я замерла, чувствуя, как внутри леденеет.

— Какая карета, Йоли? Куда?

Девушка удивленно моргнула:

— Как же, госпожа? Во дворец Его Величества! Ваша тетушка, вдовствующая императрица, прислала именное приглашение. Она настаивает, чтобы вы прибыли немедленно. Она пишет, что Император Рейнхард одинок и…

Я не дала ей закончить.

В этот раз я знала, чем пахнет этот «дворец». Я знала, какая цена у этой «чести».

Я посмотрела на свои руки — на них не было шрамов. Я была чиста. Я была в самом начале своего ада. И в этот раз у меня был выбор.

— Ни за что, — мой голос прозвучал неожиданно твердо, разрезая цветочный уют комнаты.

— Госпожа? — Йоли едва не выронила кувшин. — Но ваша тетушка… она разгневается. Это ведь шанс стать Императрицей! Сам Император…

Я поднялась с постели. Мои босые ноги коснулись мягкого пола, но я больше не чувствовала себя жертвой.

— К черту тетушку! — выдохнула я, и на моих губах появилась злая, почти торжествующая усмешка. — Передай отцу — я никуда не еду. Пусть распрягают лошадей. Если тетушке так нужен этот Дракон — пусть сама выходит за него замуж.

* * *

Отец вошел в мою комнату через десять минут после того, как Йоли, спотыкаясь, убежала докладывать о моем решении. Гладиар выглядел озадаченным, но в глубине его темных глаз я заметила странный блеск — не то облегчение, не то робкую надежду. В прошлой «жизни» он подчинился воле своей сестры-императрицы, и этот выбор стоил ему дочери и чести.

— Лириэль? — он внимательно всмотрелся в мое лицо. — Ты уверена? Тетушка не простит такого пренебрежения. Ты понимаешь, от чего отказываешься?

Я подошла к нему и впервые за обе жизни обняла его сама — крепко, искренне.

— Я отказываюсь от золотой клетки, папа. Я хочу домой. В Вечный Лес.

Гладиар замер, а потом его руки тяжело опустились мне на плечи. Он выдохнул так, словно с его груди сняли могильную плиту.

— Значит, едем немедленно. Пока она не прислала гвардию, чтобы доставить тебя силой.

Сборы были короткими. Я велела Йоли оставить все тяжелые парчовые платья, которые так любила «прежняя» Лириэль. Только походные костюмы, эльфийские эликсиры и серебряный кинжал.

Мои братья — Галдор, Гилион, Гарис, Гемон и Гиван — ворвались в холл, когда мы уже были готовы. Пятеро высоких, статных воинов, в которых кровь их человеческой матери смешалась с суровой эльфийской силой отца. В оригинальном сюжете они были лишь фоновыми персонажами, погибшими в войне за мою честь, но сейчас они были живыми, шумными и настоящими.

— Неужели наша сестренка передумала становиться куклой при дворе? — Галдор, старший, подхватил меня и закружил, смеясь. — Это лучший подарок, который ты могла нам сделать!

— Хватит болтать! — скомандовал отец. — В седла!

Мы покинули поместье в тот самый час, когда солнце стояло в зените. Вместо тяжелой кареты я выбрала своего белоснежного жеребца. Путь лежал на восток, прочь от имперских трактов.

* * *

Дорога заняла несколько дней, и каждый миг был для меня исцелением. Мы неслись через вересковые пустоши, где ветер выдувал из головы остатки ядовитых мыслей о Рейнхарде. Ночами грелись у костра, и братья наперебой рассказывали лесные легенды, а я слушала, прислонившись к плечу молчаливого Гилиона, и чувствовала, как во мне просыпается магия крови.

На третий день воздух изменился. Он стал густым, прохладным и сладким, словно его настояли на хвое и магии. Перед нами выросли Исполинские Деревья-Стражи — живые колоссы, чьи кроны подпирали само небо.

— Мы дома, — тихо произнес отец.

Граница Вечного Леса встретила нас мерцающим туманом. Деревья словно расступались перед нашей кавалькадой, а мох под копытами коней светился мягким голубоватым светом. Моя эльфийская часть ликовала — здесь не было лживых страниц книги, здесь была сама жизнь.

К вечеру четвертого дня мы достигли горного хребта, с которого открывался вид на долину. Там, в самом сердце древней рощи, сияла столица — Элиантар, Город Белого Древа.

Он все еще выглядел так, словно его не строили, а вырастили из чистого света и перламутра. Дома, вплетенные в стволы гигантских деревьев, ажурные мосты над водопадами и купола храмов, сияющие сапфирами.

Мы въехали в город под тихий перезвон хрустальных колокольчиков, развешанных в садах. Наш дом — родовое поместье дома Алого Заката — располагался на верхних ярусах, обвивая ветви исполинского дуба.

Когда я ступила на террасу своей комнаты в Элиантаре, ту самую, я вернулась не просто в начало сюжета. Я вернулась к себе.

— Госпожа, — Йоли подошла сзади, набрасывая на мои плечи легкую шаль из эльфийского шелка. — Старейшины уже знают о вашем возвращении. Завтра будет совет.

— Да плевать. Я им всем просто скажу, что меня много, часто и даже разнообразно имел Император Драконов. И это дерево абсолютно точно подтвердит сказанное.

* * *