Глава 4

Только вот спокойствия это не принесло — началась ночь полная ужаса, волнений, захвата тех слуг и придворных, что были преданы тетушке, крики фрейлин в переходах и коридорах, и вино у нас с Йоли в руках — мы запивали собственный страх. В том числе и страх перед завтрашним днем.

И сна не было ни в одном глазу.

Не знаю, что там изменилось во мне, изменив что-то в Императоре, но чем больше я думала о его словах «Дракон внутри меня больше не хочет спать, Лириэль. Он хочет расправить крылья и напомнить этому миру, чья это территория», тем больше пугал завтрашний день. В конце концов, главное, что я успела понять, попав в книгу — это четкое осознание, что Император тут больной на всю голову. Он и в книге особо здоровым не был, но в этом сне… сюжете… хрен его пойми что, он вообще ненормальный.

«Дракон внутри меня больше не хочет спать, Лириэль»…

И почему-то у меня от этих слов все внутри сжималось от чудовищного, жуткого, неотвратимого предчувствия грядущих неприятностей… Я весь этот бредовый разговор затеяла, просто чтобы он меня не поимел сходу, а вышло… Вышло черт знает что.

«Дракон внутри меня больше не хочет спать»…

Между прочим, дракон внутри него отлично проспал всю оригинальную книгу и ничего, никому это не помешало, а тут…

«И когда лев видит рядом львицу, что не склоняет голову, а скалит зубы в ответ, он вспоминает, кто он такой на самом деле. Я вспомнил. Ты заставила меня вспомнить»…

Млин, страшно-то как.

— Госпожа, вы вся дрожите, — наливая мне очередной бокал вина, произнесла Йоли.

Да как же тут не дрожать?

— Йоли, а ты в курсе, зачем тетушка притащила меня в этот дворец? — сделав глотов в половину бокала, напряженно спросила я.

— Конечно, — служанка преданно смотрела на меня, — чтобы вы помогли ей контролировать Императора. Вы же обсуждали с ней это много раз. Госпожа моя, что-то не так?

Ага, я только что настропалила Императора похерить все планы тетушки…

И главное — он очень даже поддержал мою идею… Дракон недоделанный, который теперь пробудился на мою голову…

Ой, что будет…

* * *

Эта ночь превратилась в симфонию хаоса. Грохот кованых сапог по мраморным плитам коридоров, резкие выкрики гвардейцев и леденящий душу звон стали разрывали тишину замка. Император не стал ждать утра. Видимо, признание собственной слабости одновременно с обнаружением драконьей силы, вызвало в нем ответную вспышку ярости, которую он теперь выплескивал на тех, кто годами плел паутину у него за спиной.

М-да, а я всего лишь предлагала подписать указ об отстранении тетушки от власти…

— Моя госпожа, — Йоли дрожащими руками прижала к себе поднос, — там… похоже, хватают всех. Даже фрейлин вдовствующей императрицы.

Не ответила. Мы сидели в полумраке, освещенные лишь парой огарков, и молча пили крепчайшее вино из крохотных фарфоровых кубков. Спирт обжигал горло, но страх, поселившийся прямо в сердце, не желал уходить. Каждый вскрик в коридоре, каждый топот ног за дверью заставлял нас вздрагивать.

Я понимала — этой ночью рушится старый мир.

В оригинале тетушка так и осталась при дворце и власти, но что будет сейчас?

Очередной вопль за стеной, звук падения тела…

И отчетливое понимание — он убивает. Не отправляет в казематы, не отправляет в ссылки, а именно убивает…

Мне стало еще более страшно.

За тех, кто сегодня потерял жизнь практически из-за меня, за тетушку… все же она лишь слабая женщина, и за себя — я не была уверена, что у Императора по отношению ко мне появится хоть какой-то намек на благодарность. Этот человек вообще не умел быть благодарным, так что… мне было очень страшно.

* * *

К рассвету крики смолкли. Замок погрузился в тяжелую, противоестественную тишину, которая пугала больше, чем шум захвата. Вино закончилось, оставив лишь горький осадок и тупую боль в висках.

Когда первые холодные лучи солнца коснулись подоконника, дверь в мои покои без стука распахнулась. На пороге стоял гвардеец в черном панцире, забрызганном каплями чего-то алого.

— Леди Лириэль, — произнес он, и его голос был сухим от усталости. — Его Величество ожидает вас в Большом зале. Немедленно.

Следом вошло несколько служанок — мне принесли наряд.

Я посмотрела на свои дрожащие пальцы, потом на Йоли. Пора было идти навстречу завтрашнему дню, которого я так боялась.

* * *

Три ночи без сна превратили облик Императора в подобие посмертной маски — он был смертельно бледен, а в глазах застыл такой непроницаемый лед, что казалось, само присутствие владыки вымораживает воздух в величественном зале. Усталость, граничащая с безумием, сквозила в каждом его движении, но воля оставалась непоколебимой.

Я вошла в Главный зал, и тяжелый сапфировый бархат моего нового платья, расшитый серебряными нитями и жемчугом, глухо шуршал по мрамору, вторя зловещей тишине помещения. Этот наряд, достойный истинной правительницы, сейчас казался мне саваном.

А после…

Увиденный ужас заставил меня замереть…

Некогда всесильная вдовствующая императрица теперь стояла на полу в самом центре зала, лишенная величия и регалий.

Перед ней застыл безмолвный слуга, удерживающий поднос с одним-единственным бокалом, в котором тускло поблескивала темная жидкость — тот самый яд, когда-то поднесли и главной злодейке.

Император возвышался над происходящим, не выказывая ни тени жалости или сомнения — он просто выжидал, когда рука судьбы, наконец, замкнет этот круг предательств.

Я чувствовала на себе встревоженные взгляды верных Императору придворных, затаивших дыхание. Мое появление в этот самый момент, символизировало окончательный крах планов тетушки — инструмент ее власти не просто вышел из-под контроля, а стал свидетелем конца своей владелицы.

Император повернул голову в мою сторону. Его взгляд скользнул по богатой вышивке моего лифа, по тяжелым складкам плаща, и на мгновение в ледяных глазах промелькнуло узнавание того мгновения, когда он признал свою пробудившуюся силу.

— Ты вовремя, Лириэль, — произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций. — Наблюдай внимательно. Это — результат нашей сделки.

Не правда, я просила заточения или ссылки, а это… Это оказалось тем, чего я так боялась.

Я опустила голову, не в силах смотреть на то, как рушится жизнь женщины, которая считала себя кукловодом этой империи. Тяжесть сапфирового плаща на моих плечах казалась неподъемной, а шорох бархата по мрамору — слишком громким в этой мертвой тишине.

Видеть происходящее не хотелось. Даже настоящая Лириэль, главная злодейка этого романа, при всей своей якобы порочности никогда не испытывала к тетушке искренней ненависти. А уж я, заброшенная в это тело из другого мира, и подавно не находила в себе сил для торжества. Мне было по-человечески жаль эту женщину, стоявшую на коленях перед бокалом с ядом, хоть я и знала, что она — всего лишь книжный персонаж, чья линия подошла к логическому и жестокому финалу.

— Ты слишком милосердна, радость моя, — в голосе Императора, обращенном ко мне, проскользнула едва уловимая тень той страсти, что сжигала его в Черном лесу. — Но милосердие — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Он сделал знак рукой, и слуга с подносом придвинулся ближе к тетушке. Та подняла голову, и в ее глазах, обычно полных холодного расчета, я увидела лишь пустоту. Она знала — игра проиграна, и в этом новом сюжете, который я так неосторожно переписала, для нее не осталось места.

Император продолжал смотреть на меня, и в его ледяном взгляде стыла не только усталость, но и немой вопрос — кем теперь для него стану я?

— Пей, — коротко бросил он тетушке, и этот приказ прозвучал как финальная точка в главе, которую мы прожили вместе.

Я закрыла глаза, молясь, чтобы все закончилось быстро.

И опустила голову еще ниже, чувствуя, как по спине пробежал холод. Память о прочитанных страницах романа услужливо подбросила техническое описание этого «милосердного» дара Императорской семьи — яд не просто останавливал сердце, он вызывал мучительные судороги, ломая кости изнутри медленной, методичной болью. Это была изощренная казнь, замаскированная под добровольный уход. В оригинальном сюжете именно осознание болезненности этой пытки заставило настоящую Лириэль выбрать более быстрый и страшный конец.

Понимая, что не смогу стоять так вот просто и слушать хруст ломающегося тела женщины, которая, пусть и была врагом, теперь выглядела лишь жалкой тенью былого величия, я прошептала, глядя в холодный мрамор пола:

— Пожалуйста, Ваше Величество… только не этот… яд.

В зале воцарилась такая тишина, что я слышала собственное неровное дыхание..

— Ты просишь за нее? — Его голос был тихим, но в нем отчетливо слышалось опасное напряжение человека, который три ночи не знал сна. — За ту, кто планировала превратить твою жизнь в пытку, а мою — в безвольное существование?

Тетушка вздрогнула. Она подняла на меня взгляд, и в этой пустоте ее глаз на секунду мелькнуло нечто, похожее на ярую ненависть. Но я знала, что мне ее не спасти…

— Я прошу не за нее, — я подняла голову, встречая его тяжелый, изнуренный взор. — Я прошу за вас. Не начинайте свое свободное правление с такой… жестокости. Если она должна уйти, пусть это будет быстро. Без боли.

Император долго молчал, и я видела, как желваки ходят на его скулах. Он презирал свою слабость по отношению ко мне, и сейчас моя просьба… Я сделала большую глупость — я просила перед всеми, на глазах у придворных, я снова задела гордость Императора.

— Смерть есть смерть, Лириэль, — наконец произнес он. — Но если ты так сильно просишь… Эрмери!

Советник, чей облик после трех бессонных ночей казался почти призрачным, безмолвно отделился от тени колонн. Он подошел к коленопреклоненной тетушке сзади, и в тусклом свете зала лишь на мгновение сверкнула сталь. Одним точным, выверенным движением он перерезал ей горло.

Вдовствующая императрица рухнула на холодный мрамор, и в мертвой тишине зала звук ее падения показался оглушительным. Темная, густая кровь толчками выплеснулась из раны, растекаясь по белому полу и пачкая подол моего сапфирового платья. Запах железа и смерти заполнил пространство, вытесняя все остальные чувства.

Я смотрела на это багровое пятно, на замершее тело той, кто еще недавно вершила судьбы, и мир вокруг начал стремительно терять очертания. Лица придворных, ледяная фигура Императора на троне, застывший Эрмери — все подернулось серой дымкой.

Слишком много смертей, слишком много правды и слишком много страха для одной человеческой души, запертой в теле книжной злодейки.

В следующий миг мои колени подогнулись, и я упала, теряя сознание. Психика, доведенная до предела за эти дни охоты и переворота, просто отключилась, не в силах больше выносить столь дикий кошмар.

* * *

Находясь в темном ничто, я очень, очень, очень надеялась, что проснусь в своем доме. Или в больнице, хотя кой черт мне быть в больнице, у меня было прекрасное здоровье…

Но не вышло.

Даже в больнице не очнулась.

Теплое прикосновение к лицу, и дрожащий голос моей Йоли:

— Госпожа… Госпожа моя, очнитесь.

Значит я все еще тут, в этой чудовищной книженции… Если выберусь, больше слова плохого ни об одном авторе не скажу! Просто ни единственного слова…

За дверью послышался тяжелый, размеренный шаг, который нельзя было спутать ни с чьим другим. Это был не шумный отряд гвардейцев, а один-единственный человек, который вполне мог заменить целую армию.

Тихий скрип двери, и голос, от которого дрогнуло сердце:

— Йоли, как она?

Судорожный всхлип и отчаянное:

— Все еще без сознания, лорд Эрмери.

— Четвертые сутки… Я пришлю лекаря.

— Он только ушел, — в голосе Йоли отчетливо прозвучало самое настоящее горе.

— Значит, вернется и будет здесь до тех пор, пока леди Лириэль не очнется!

И, кажется, он хотел уйти, но я хрипло прошептала:

— Эрмери…

Тяжелые шаги мгновенно стихли. Наступила такая тишина, что я слышала прерывистое дыхание Йоли и шорох ткани — лорд Эрмери стремительно вернулся к моей постели.

— Госпожа! О, боги, госпожа моя! — Йоли вцепилась в мою руку, заливая ее горячими слезами.

Я почувствовала, как матрас прогнулся под весом другого человека. Холодная, дрогнувшая ладонь легла на мой лоб, проверяя жар.

— Лириэль? — голос Эрмери звучал непривычно надломленно, лишенный той стальной уверенности, с которой он перерезал горло тетушке. — Ты слышишь меня?

Я с трудом приоткрыла глаза. Зрение фокусировалось медленно, но я сразу поняла, что нахожусь не в своих привычных покоях. Потолок был выше, украшенный золотой лепниной с изображениями взмывающих драконов, а балдахин над кроватью отливал тяжелым Императорским пурпуром.

— Пить… — прохрипела, пытаясь облизать потрескавшиеся губы.

Йоли тут же метнулась за водой, а Эрмери осторожно приподнял мои плечи, помогая сесть. Его движения были бережными, почти благоговейными.

— Четвертые сутки, — повторил он, и в его взгляде я прочитала глубокую тревогу. — Мы опасались, что ты уже не вернешься.

— Император… — я запнулась, оглядывая огромную, чужую спальню. — Где я?

Эрмери на мгновение прикрыл глаза, словно подбирая слова, чтобы описать то безумие, что творилось здесь последние дни.

— Ты в восточном крыле, Лириэль. В спальне Его Величества. Он… он не позволил перенести тебя куда-либо еще. Все это время он держал тебя здесь, никого не подпуская, кроме меня и целителя. Даже Йоли дозволили войти лишь сегодня утром.

Я замерла, осознавая масштаб катастрофы. Значит, он не просто не возненавидел меня (пока что), он буквально приковал меня к себе, сделав частью своего самого личного пространства. И если раньше я была племянницей-инструментом, то теперь я стала… чем? Трофеем? Заложницей его совести?

— Он изменился, — тихо добавил Эрмери, глядя на закрытые двери, ведущие в кабинет Императора. — Почти не спит. И ждал твоего пробуждения так, словно от этого зависит само существование империи.

В этот момент тяжелые створки дверей в глубине покоев бесшумно разошлись. На пороге стоял Император. Бледный, с ледяным блеском в глазах, он выглядел как человек, который прошел через ад, но не уверен, что вернулся обратно.

Эрмери тут же поднялся, склонив голову, а Йоли испуганно вжалась в спинку кресла.

— Выйдите все, — раздался тихий, лишенный эмоций голос властителя.

Император медленно подошел к постели, его движения были лишены прежней лихорадочной спешки, уступив место тяжелой, изнуренной грации. Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Его ладонь легла на мои ноги поверх тяжелого одеяла и медленно скользнула вниз, невесомо, почти ласково очерчивая контуры моего тела.

— Ты заставила меня поволноваться, — произнес он, и в его голосе, лишенном прежнего звериного рыка, теперь отчетливо слышался холодный металл.

Я встретила его взгляд, стараясь не выдать дрожи, которая колотила меня изнутри. Лицо Императора, бледное и осунувшееся после трех бессонных ночей, казалось высеченным из кости.

— Вы заставили меня наблюдать казнь моей тетушки, — холодно ответила я, игнорируя его прикосновение.

Легкая, едва заметная усмешка чуть искривила монаршие губы, но глаза оставались непроницаемыми.

— Это было самоубийство, — мягко поправил он, и от этого спокойного тона по моей коже пробежал мороз. — Моя мачеха, не выдержав казни своего любовника, решила последовать за ним за грань мироздания и выпила яд. Я, как любящий сын, понимая, что от яда уже не спасти, приказал своему самому верному стороннику облегчить ее уход. Такова официальная версия.

Я невольно содрогнулась, осознавая чудовищную правду — моя искренняя просьба о милосердии была в итоге искусно вплетена в его политическую игру. Он не просто избавился от врага — он обернул саму смерть мачехи себе во благо, сделав свидетелем ее «раскаяния» весь зал.

— Вы чудовище, — прошептала я, понимая, что теперь я заперта не просто в его спальне, а в новой реальности, где у меня больше нет покровительницы.

— Я тот, кем ты помогла мне стать, Лириэль, — он перестал ласкать мои ноги и подался вперед, так что его лицо оказалось совсем близко. — Ты хотела свободы для меня? Ты ее получила. Теперь я волен делать все, что считаю нужным. Абсолютно все!

Император смотрел на меня, и я видела в его глазах то самое отражение ненависти к собственной слабости, которое осознала после нашего разговора. Он держал меня здесь четыре дня, никого не подпуская, словно я была его самым ценным и одновременно самым ненавистным трофеем.

— Я помогла вам обрести свободу, — проговорила медленно, напряженно глядя на Императора, — чем вы отплатите мне за эту услугу?

Он не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на губах, а затем снова вернулся к глазам.

— Ты просишь награду? — Голос Императора опустился до едва слышного, опасного шепота. — Разве того, что ты до сих пор дышишь, недостаточно?

— Достаточно, — согласилась я, — если только не учитывать того, что я дышу «где»? В вашем прекрасном дворце, который для меня отныне наполнен кровью? В постели мужчины, который мне отвратителен? И вы действительно считаете это достойной платой?

Император не шевельнулся, но я кожей почувствовала, как воздух вокруг него стал по-настоящему ледяным. Мои слова о «постели мужчины, который отвратителен» ударили по его гордости сильнее, чем любой заговор тетушки. Длинные пальцы, лежавшие на моей шее, на мгновение напряглись, а зрачки сузились в тонкие черные нити — жутко так.

— Отвратителен? — переспросил он, и в этом тихом вопросе я услышала рокот надвигающейся бури. — Еще недавно в Черном лесу твой взгляд говорил об обратном. Или ты так быстро забыла вкус того поцелуя?

Какого поцелуя? Того, в котором я участвовала исключительно как бревно или столб, и в итоге осталась с ощущением произведенного надо мной насилия?

И вдруг Император, не дожидаясь моего ответа, подался еще ближе, так что между нашими лицами осталось всего пара сантиметров. В его глазах я видела отражение моего страха, но и вызов, который властитель не мог проигнорировать.

— Ты дышишь в Восточном крыле, потому что это самое безопасное место в империи для той, кто уничтожил вдовствующую императрицу, — отрезал он, и его голос снова приобрел стальные нотки. — Вся империя жаждет твоей крови, Лириэль. Для сторонников «матушки» ты — предательница. Для моих поданных — опасная эльфийка с неясными целями. Моя постель — это единственная крепость, которую они не посмеют взять штурмом.

Он медленно убрал руку с моей шеи, но не отстранился. Его взгляд тяжело скользнул по моим плечам, по смятым простыням, и я поняла — Император не лжет.

— Если ты считаешь это недостойной платой за свою услугу… — он сделал паузу, и его губы снова исказила та самая горькая, надломленная усмешка, — то предложи свою цену. Но помни — ночь признания моей слабости закончилась. Теперь наступило утро, и я — Император, который не привык торговаться с пленницами.

Ну, надо же — в конечном итоге я пленница.

— Я хочу видеть Эрмери, — проговорила, игнорируя мгновенно потемневший взгляд. — Наедине. Без ваших гвардейцев за дверью. Это будет моей платой.

Император долго смотрел на меня, словно взвешивая эту просьбу.

— Эрмери сейчас занят зачисткой тех, кто не выполнил приказ явиться на собственную казнь, — наконец произнес он. — Но если это успокоит твой гнев… он придет завтра.

Выдохнув, я откинулась на подушки — сил совершенно не было.

Некоторое время Император молча сидел рядом, затем внезапно спросил:

— Как вышло, что твоя покойная «тетушка» была эльфийкой лишь на четверть, а ты на целые три четверти?

Смутно припомнив сюжет книги, ответила:

— Моя мать была чистокровной эльфийкой. Они с отцом повстречались, когда он навещал семью дедушки в Вечном Лесу, после смерти его первой жены и… там они полюбили друг друга… к сожалению.

— Почему ты сожалеешь об этом?

Ну, так тут радоваться было совершенно нечему.

— Моя матушка скончалась в родах, обменяв свою жизнь на мою…

Император не шевельнулся, но его взгляд, до этого казавшийся почти остекленевшим, на мгновение прояснился, впитывая каждое мое слово. Его рука, все еще лежавшая на одеяле, замерла.

— Значит, жизнь за жизнь, — негромко произнес он, и в его голосе проскользнула странная, почти болезненная интонация. — Теперь я понимаю, откуда в тебе это отчаянное стремление спасать других. Ты несешь в себе вину за собственное рождение.

Я промолчала, закрыв глаза. Сил спорить не осталось, а признание того, что так трагично завершившаяся жизнь главной злодейки была куплена огромной ценой, оставляло во рту горький привкус. В оригинальном сюжете книги этот факт биографии Лириэль упоминался мельком, как оправдание ее холодности и отстраненности от отца, который видел в ней лишь убийцу своей любимой женщины. На самом деле, как я теперь понимаю, Лириэль отчаянно хотела вернуть долг семье за гибель своей матери.

— Твоя мать… — Император замялся, словно это слово было ему непривычно. — Она была из дома Золотого Листа?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как подушки принимают на себя всю тяжесть моего измученного тела. — Но это не имеет значения. Для моей человеческой семьи я — лишь выгодный вклад, который они планировали окупить через влияние тетушки при дворе.

Император внезапно коснулся пальцами моей щеки. Его кожа была пугающе горячей, напоминая о том, что яд, пусть и ослабленный убийством отравительницы, все еще циркулирует в его жилах. Или это было не тетушкино зелье… что являлось бы гораздо худшим вариантом развития событий.

— Теперь у тебя нет семьи, Лириэль, — отчеканил он, и в его голосе вновь прозвучал холодный металл властителя. — Те, кто «инвестировал» в тебя, уже объявлены вне закона. Твой отец лишен титула и земель за соучастие в заговоре императрицы.

Я резко открыла глаза, пораженная этой новостью.

— Но он ничего не знал! Он просто…

— Он позволил тебе стать инструментом, — перебил Император, и его голос не допускал возражений. — В моем государстве этого достаточно для приговора. Отныне твое имя принадлежит только мне. И твоя жизнь тоже принадлежит мне.

Он поднялся, и я увидела, как его высокая фигура заслонила свет свечей.

— Спи, — приказал Император. — А завтра ты наденешь то снебесное платье, которое я выбрал, и мы покажем двору, что «хозяйка» Восточного крыла теперь — единственная женщина, чье слово имеет значение в этом замке.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну в этой огромной, пахнущей его присутствием спальне, где стены, казалось, все еще хранили отзвуки криков казненных сторонников моей бедной тетушки.

Йоли появилась сразу же, как только за Императором закрылась дверь, вновь подала мне воды, потом какое-то зелье, а потом:

— Письмо от вашего отца лорда Гладиара, моя госпожа.

Руки дрогнули. И пусть я не была настоящей дочерью этого человека, чьего имени даже не знала, в книге оно или упоминалось, или нет — моя память его не зафиксировала.

В любом случае, теперь я предательница семьи…

— Скорее, читайте, мне нужно его сжечь, — напомнила о суровой бытности Йоли.

С трудом сев на постели, торопливо развернула послание и прочла ошеломительное:

«Дочь моя, не волнуйся ни о чем — твои старшие братья вовремя покинули столицу и ныне находятся в Вечном Лесу, а я ожидаю тебя в столице, в старом доме Йоли. И буду ждать столько, сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до меня. Мне жаль, моя маленькая, что тебе пришлось пройти через все это. Мне так жаль! Жду тебя, малышка, и помни — ты сильнее, чем думаешь».

Буквы расплывались перед глазами, пока я перечитывала эти строки. Отец, которого я считала холодным дельцом, видевшим во мне лишь «выгодный вклад», писал о сожалении и любви. В оригинальном сюжете не было ни слова о братьях в Вечном Лесу — там семья Лириэль просто исчезала со страниц книги после казни главной злодейки.

«И помни — ты сильнее, чем думаешь»…

В этом коротком предложении было все — и признание моих сил, о которых я сама не подозревала, и негласное благословение на борьбу.

— Сожги немедленно, — приказала я Йоли.

И обессилено легла, чувствуя под собой мягкость императорских простыней, которые теперь казались мне колючими. Каждая минута пребывания здесь казалось наказанием. Завтра придет Эрмери — возможно, единственный человек, что сможет мне помочь…

В тишине спальни снова послышались шаги. Дверь кабинета открылась, и вошел Император. Он сменил тяжелый мундир на более легкий домашний камзол, но бледность и ледяной блеск в глазах никуда не исчезли. В руках он держал небольшой поднос с чашей, от которой исходил тонкий аромат наваристого бульона с травами.

Жестом приказав Йоли удалиться, Император сел на край постели — туда же, где сидел недавно, — и поставил поднос на колени.

— Ты должна поесть, — произнес монарх, и в его голосе проступила странная смесь приказа и какой-то пугающей, непривычной заботы.

Он зачерпнул ложку бульона, осторожно подул на нее и поднес к моим губам. Я замерла. Властелин империи, человек, который только что хладнокровно вырезал половину двора и приговорил мою семью к изгнанию, сейчас собирался кормить меня с ложечки.

— Я могу сама… — прохрипела я, пытаясь приподняться на локтях, но слабость в теле была такой, что я лишь бессильно упала обратно на подушки.

— Не можешь, — отрезал Император, и его взгляд на мгновение смягчился, став почти человеческим, прежде чем снова превратиться в лед. — Пей. Целитель сказал, что это вернет силы. А силы тебе понадобятся, если ты хочешь дожить до разговора с Эрмери.

По больному ударил.

Я приоткрыла рот, принимая первую порцию теплой жидкости. Бульон обжег язык, но приятное тепло начало разливаться по телу, возвращая ощущение реальности. Император молча, с пугающей сосредоточенностью, продолжал кормить меня, ложка за ложкой.

— Почему вы это делаете? — спросила я между глотками, глядя прямо в его темно-синие глаза. — Почему не приказали слугам?

Он замер с поднятой ложкой, и я увидела, как его зрачки сузились до вертикального состояния и снова начали едва заметно пульсировать, выдавая внутреннее напряжение.

— Потому что никто в этом замке не прикоснется к тебе, кроме меня, — ответил тихим голосом. — И потому что я хочу видеть, как жизнь возвращается в твое тело. Ты — моя, Лириэль. А я привык тщательно следить за тем, что принадлежит мне.

Его слова о «принадлежности» отозвались глухой болью в сердце. И пока Император бережно подносил к моим губам очередную порцию бульона, я поняла — это кормление вовсе не милосердие. Это закрепление его права собственности.

Но именно этот бульон давал мне шанс дожить до встречи с Эрмери и, возможность найти путь к тому самому «старому дому», где меня ждал отец, а потому я покорно ела.

— Что задумала? — Император с интересом взглянул мне в глаза.

А, ну да — дерево, а за деревом дерево, а за деревом дерево, а за деревом Император и его игры. В общем, все сводится к одному нему.

— Зачем вы тогда привезли меня в Черный лес? — у меня уже были силы на вопросы.

— Хм, ты знаешь ответ, — потянувшись к моим губам, он осторожно вытер капельку бульона.

— Неужели вы так сильно желали овладеть мной в сырости мшистой поляны? — и на сарказм сил тоже вполне хватило.

Взгляд глаза в глаза, и совершенно неимоверное:

— Черный лес антипод Вечного Леса. В нем ты, как эльфийка, слабее. Взяв тебя там, я бы минимизировал потери.

Слова Императора хлестнули больнее, чем ветви деревьев в Черном лесу.

— Минимизировали потери? — я почти задохнулась от возмущения, чувствуя, как внутри закипает горькая обида. — Вы говорите о живом существе, как о вражеской крепости, которую нужно брать измором на максимально невыгодных для врагов условиях.

Император невозмутимо зачерпнул еще одну ложку бульона, вновь поднося ее к моим губам. Его движения оставались пугающе нежными, в то время как слова пугали расчетливым холодом стратега.

— Ты — эльфийка, Лириэль. Даже на три четверти твоя кровь несет в себе древнюю магию, которая может подчинить, одурманить, заставить забыть о долге. — На мгновение Император замер, и его глаза опасно сузились. — В Черном лесу твой зов был бы тише. Я хотел, чтобы то, что произойдет между нами, было моим решением, а не следствием твоего влияния на мой разум.

Потрясающе просто!

— И вы считаете это нормальным? Направлять на меня лук, как на добычу, и подвергать насилию?!

С содроганием вспомнилось то страшное ощущение, когда он целился в мое сердце.

— Просто осознай, — прошептал Император, и его голос приобрел ту самую интимную глубину, от которой в ужасе замирало сердце, — если ты думаешь, что я опасаюсь твоей ненависти так же сильно, как опасался своего желания… ты ошибаешься.

Многозначительно…

Но напоминание о Черном лесе напомнило и еще кое-что.

— Как там Оливия? — невинно поинтересовалась я.

Император выпрямился, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску полного ненависти падшего ангела.

— Согревала мою постель, пока ты была без сознания, — бесцветно произнес он.

Я остолбенела, просияв от радости.

Чуть наклонившись, Император щелкнул меня по носу, и произнес:

— И не мечтай!

Поднялся, подхватил поднос и направился к выходу, оставив меня наедине с моими мыслями и привкусом лечебных трав на губах.

В комнату бесшумно скользнула Йоли. Пока она помогала мне принять ванну, мои мысли неотступно возвращались к Оливии. Настоящая «главная героиня» оказалась совсем не такой нежной фиалкой, какой ее рисовала автор. Но, к моему огромному сожалению, и не настолько привлекательной. И это при всей ее неземной красоте. Они с Императором вообще выглядели шикарной парочкой — он блондин, прекрасной той злой красотой, на которую хотелось бы смотреть только издали, с безопасного расстояния, а она — прекрасный невинный ангел, воплощения добра и сострадания.

Но в итоге все рухнуло…

Когда Йоли принялась бережно высушивать мои волосы мягким полотенцем, я вдруг обвела взглядом огромную спальню — монументальный камин, золотых драконов на потолке и эту необъятную кровать под пурпурным балдахином. Осознание ударило под дых, выбивая воздух.

Это же была его кровать!

— Йоли… — позвала дрожащим голосом, чувствуя, как по спине пробежал холод, — где я спала все эти дни?

Горничная замерла, ее пальцы на мгновение сжали край полотенца.

— Здесь, — ответила она, опустив взгляд.

— С кем? — мой голос сорвался почти на крик, в нем звенел нескрываемый страх.

Йоли еще ниже склонила голову, и ответ прозвучал едва слышно:

— С Императором, моя госпожа.

Я похолодела. Значит, все это время, пока я была во власти беспамятства, этот человек делил со мной ложе. Он не просто не отходил от моей постели — он превратил свое самое личное пространство в мою тюрьму, где я была беззащитна перед его присутствием. Его слова о «принадлежности» теперь обрели новый, куда более пугающий смысл.

Внезапно вспомнилось в чем я была, когда очнулась — вовсе не в том платье с окровавленным подолом, в котором присутствовала на казни… И даже не в нижней сорочке, а именно в ночной.

— Йоли, кто переодевал меня? — дыхание замерло.

— Не я…

И превосходно помня информацию об Императоре из книги, а так же на собственной шкуре изучив всю его не привыкшую отказывать себе в удовольствии натуру, я абсолютно точно могла быть уверена, что он не вел себя как джентльмен.

— Йоли, принеси мне шаль и приготовь кресло у камина, — голос дрожал. — Я не проведу в этой кровати ни секунды больше!