Глава 5

Вскоре мою горничную заставили уйти две появившиеся служанки. Потом послышался отдаленный скрежет сдвигаемых стен — на ночь Император изолировал свое крыло от любых проникновений и сейчас срабатывал запирающий механизм.

Когда створки дверей бесшумно разошлись, я не вздрогнула — я просто окаменела. Император сменил камзол на шелковый халат глубокого синего цвета, который делал его бледную кожу почти прозрачной. Он выглядел спокойным, но это было спокойствие хищника, вернувшегося в свое логово после удачной охоты.

Едва ли не с предвкушающей улыбкой, властитель остановился на полпути к кровати, заметив, что та пуста. Взгляд Императора медленно переместился на меня, сжавшуюся в кресле у камина.

— Лириэль? — его голос прозвучал низко, с вкрадчивой, опасной интонацией. — Почему ты не в постели?

Я подняла голову, стараясь, чтобы мой взгляд не дрогнул. Страх все еще комом стоял в горле, но слова Йоли о четырех ночах, проведенных в этой комнате без сознания, выжгли во мне остатки покорности.

— Я не лягу туда, Ваше Величество, — мой голос был хриплым, но отчетливым. — Вы держали меня здесь, пока я была в беспамятстве и дьявол его ведает что творили. Вы решили, что имеете право распоряжаться моим телом?

Император медленно подошел ближе, останавливаясь у самого края ковра.

— Ты… что-то помнишь? — вопрос совершенно без эмоций.

Вопрос, от которого у меня перестало биться сердце!

Я сидела в кресле, вжимаясь в спинку так сильно, что дерево врезалось в кожу. Его вопрос «Ты… что-то помнишь?» прозвучал ошеломляюще, и в наступившей тишине мне почудилась бездна. Сердце споткнулось и замерло.

Что я должна была помнить? Вязкую темноту? Тяжелый жар его тела, от которого некуда было деться? Или то, как он, эта сволочь с серебристыми волосами, касался моей кожи, пока я была без сознания?

— А что я должна помнить? — голос дрожал.

Император не ответил. Вместо этого он медленно потянулся к завязкам своего шелкового халата. Я инстинктивно сжалась, ожидая худшего, но он лишь ослабил узел, позволяя ткани разойтись на груди.

— Если ты не хочешь сама идти в постель, я с удовольствием отнесу тебя туда. И можешь кричать сколько угодно… Впрочем, нет, не стоит, иначе вместо сна у нас тут будет "Большая охота". И угадай, на кого я буду охотиться?

Слова Императора прозвучали для меня оглушительно. Его пальцы, все еще удерживавшие края халата, замерли, а в глазах полыхнуло то самое азартное пламя, которое я видела на поляне в Черном лесу.

— На кого? — я едва смогла вытолкнуть это слово из пересохшего горла, прекрасно зная ответ.

— На тебя, Лириэль. Ты ведь так любишь убегать, не правда ли? — Он сделал еще один тягучий шаг, сокращая расстояние до опасного предела. — Но в этом крыле нет ни тайных переходов, ни Эрмери, ни твоей Йоли. Здесь только я и моя воля… и смерть для всех кто тебе дорог, если посмеешь мне отказать.

Я вжалась в кресло, чувствуя, как от Императора исходит тяжелое, давящее превосходство и огромная сила. В памяти всплыла сцена из книги, где этот человек не знал ни пощады, ни границ в своих желаниях, если что-то задевало его гордость. А я задела ее слишком сильно.

— Эрмери ранен, — прошептала я, стараясь воззвать к его разуму, — вы сами видели его кровь в лесу. Вы действительно собираетесь мучить его снова, только чтобы заставить меня лечь в эту кровать?

Император усмехнулся, и эта усмешка была полна ледяного превосходства.

— Я не стану его мучить. Я просто отправлю его на границу, откуда он не вернется еще очень долго. Если вообще вернется. А ты останешься здесь, со мной, гадая, жив ли твой «спаситель». Или… ты можешь просто перестать быть строптивой и вспомнить, что ты — моя, Лириэль.

Он внезапно наклонился, и я почувствовала, как его ладонь, пугающе горячая, легла на мое колено через тонкую ткань сорочки.

— Решай. Охота или покорность? Я жду.

Я смотрела в его расширившиеся зрачки, превратившиеся в две черные воронки, и понимала — сюжет книги окончательно превратился в прах.

— Я не хочу спать с вами, — выдохнула, и мой голос, несмотря на дрожь, прозвучал хлестко в этой душной тишине.

Император замер. Он не разозлился — по крайней мере, не сразу. Вместо этого он медленно опустил руки, позволяя халату слегка запахнуться, и на его губах появилась та самая невыносимая, расчетливая усмешка хищника.

— Почему? — спросил он почти ласково, но от этого тона по моей спине пробежал настоящий мороз. — Это весьма приятное дело, Лириэль. Ты просто еще ни разу не пробовала.

Его уверенность в своем праве на меня, душила сильнее, чем воротник судорожно сжатой мной ночной сорочки. Я видела, как в его глазах пульсирует то самое темное желание, которое он больше не считал нужным скрывать.

— И не хочу… — я сглотнула, чувствуя, как страх за Эрмери мешается с личной яростью. — Не с вами…

Воздух в спальне мгновенно стал тяжелым. Усмешка Императора погасла, сменившись ледяным оскалом. Его зрачки сузились, превращаясь в две тонкие вертикальные линии, и я кожей почувствовала, как становится на порядок холоднее.

— Не со мной? — переспросил он, и в этом тихом рычании послышался скрежет стали. — А с кем же тогда? С раненым советником, который так удобно подвернулся тебе в лесу? Или ты все еще грезишь о свободе, которой не существует?

Он резко подался вперед, сокращая расстояние так, что я почувствовала жар, исходящий от его груди.

— Усвой одну истину, — прошептал он, и его пальцы жестко перехватили мой подбородок, заставляя смотреть прямо в бездну его глаз. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь дрожать от страха, но ты все равно будешь только моей.

Мне вспомнила слова отца: «Ты сильнее, чем думаешь». Но сейчас, под этим властным взглядом, я чувствовала себя лишь маленькой птицей в руках безумного ловца.

— Оливия… — прохрипела я, пытаясь найти хоть какую-то брешь в его броне. — Она ведь желает вас всем сердцем. Так почему бы вам не позвать ее прямо сейчас? Она будет только рада…

Император рассмеялся — коротко, зло и сухо.

— Оливия — это пыль, которую я использовал, чтобы позлить матушку, — отрезал он. — А ты — это вызов. И я не успокоюсь, пока не сломаю твое сопротивление. Прямо здесь и сейчас.

Он начал медленно подниматься, увлекая меня за собой из кресла, а я поняла — «Большая охота» уже началась.

И в голове воцарилась звенящая пустота. Жуткая, абсолютная.

А затем вдруг его слова об Оливии как о «декорации» для матушки полоснули по нервам, заставляя меня забыть о страхе перед его близостью.

— Вы… вы казнили свою матушку, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы. — О какой декорации может идти речь, если императрицы больше нет? И Оливия… она не была ее планом. Она была моим!

Император на мгновение замер, его пальцы, сжимавшие мой подбородок, дрогнули, но хватка не ослабла. В его глазах, лишенных всякой человеческой теплоты, промелькнуло нечто пугающее — осознание того, что я вела свою собственную игру за его спиной.

— Твоим? — переспросил он, и в этом тихом вопросе я услышала гул надвигающейся бури.

Император рассмеялся — коротко, зло и сухо. Он рванул меня на себя, заставляя окончательно подняться из кресла. Жар, исходящий от его кожи, обжигал даже через тонкую ткань сорочки, и я чувствовала, как под бледной кожей пульсирует его необузданное желание.

— Значит, ты пыталась подложить мне ее, как кость голодной собаке, мотивируя все это пустыми словами о Пророчестве? — прошипел он, и его зрачки сузились в тонкие вертикальные щели. — Лириэль, ты действительно думала, что сможешь откупиться от меня другой женщиной?

Я почувствовала, как к горлу подкатывает удушающий страх. Он не видел во мне ни союзника, ни ту кто оказал ему услугу, ценой потери собственных близких — я была лишь добычей, которая посмела огрызнуться и попыталась подменить себя кем-то другим.

— Оливия — это ваша судьба, так написано… — я запнулась, не смея сказать «в книге». — Она должна быть с вами! Она ваша настоящая истинная любовь, а я… я лишь моль в шторах, она верно выразилась!

— Для меня нет никого, кроме тебя, — отрезал Император, и его рука жестко перехватила мои запястья, прижимая их к моей груди. — Ты можешь ненавидеть меня за казнь своей тетушки, можешь презирать за Черный лес и проявленную слабость, но стонать ты будешь подо мной, исключительно подо мной!

Он подхватил меня, и я почувствовала пугающую легкость своего веса в его руках. Шаг в сторону необъятной кровати под пурпурным балдахином показался мне падением в пропасть.

— Посмотри на меня, Лириэль, — приказал он, наклоняясь так низко, что его серебристые волосы коснулись моего лица. — И забудь имя Оливии. Этой ночью существуем только мы.

Я дернулась в его руках. Вся усталость, вся слабость после четырех дней беспамятства исчезли, уступив место дикому, паническому ужасу.

— Нет! — выкрикнула, ударив кулаками в его грудь.

Удар вышел слабым, жалким, словно бабочка билась о каменную стену.

— Пустите меня! Я не лягу с вами! Я не буду вашей игрушкой! Я не буду вашей никогда!

Он даже не пошатнулся. Лишь крепче сжал мои бедра, и его следующий шаг к кровати был неумолим, как поступь рока.

— Будешь, — голос был спокойным, и от этого спокойствия стыла кровь. — Ты будешь всем, что я захочу.

И швырнул меня на кровать.

Я рухнула в мягкость перин, которые тут же попытались меня поглотить, и мгновенно перекатилась, пытаясь сползти с другой стороны. Но не успела даже коснуться пола. Его рука, тяжелая и быстрая, как бросок кобры, схватила за лодыжку.

Рывок — и меня протащило по шелковым простыням обратно, в центр огромного ложа.

— Пустите! — я взвыла, пиная его свободной ногой, царапая простыни, пытаясь уцепиться хоть за что-то. — Я ненавижу вас! Не прикасайтесь ко мне!

Император навис надо мной, придавив мои ноги своим весом. Он перехватил мои запястья одной рукой, с легкостью, такой унизительной легкостью, и прижал их к подушке над моей головой.

— Ненавидишь? — переспросил, глядя на меня сверху вниз своими вертикальными, нечеловеческими зрачками. — Хорошо. Ненависть — это лучше, чем равнодушие. Гораздо лучше.

— Вы обещали мне плату за услугу! — я задыхалась, извиваясь под ним, чувствуя, как его тело — горячее, твердое, чужое — вдавливает меня в матрас. — Вы говорили, что я спасла вас! Разве так платят спасителям?!

— Я подарил тебе жизнь, — отрезал он, и его лицо оказалось пугающе близко. — Но я никогда не обещал, что эта жизнь будет принадлежать тебе.

Я попыталась дернуться снова, собрав последние крохи сил, но он лишь чуть сместил вес, и я поняла, что не могу даже вздохнуть полной грудью. Я была замурована под ним. Я была ничем. Просто плотью, которую он решил присвоить.

— Хватит дергаться, — его голос стал жестче. — Ты только злишь меня. И разжигаешь то, что я пытаюсь контролировать.

— Тогда отпустите! — всхлипнула я, чувствуя, как силы покидают меня.

— Нет.

Одно слово. Простое, короткое, как удар молота.

Возвращая возможность дышать, Император лег рядом, не отпуская моих запястий. Его тяжелая рука легла поперек груди, превращая объятие в кандалы. Я оказалась в коконе из его жара и силы. Он впечатал мое сопротивляющееся тело в свою грудь так, что я чувствовала каждое движение его мышц.

Попыталась отодвинуться, хоть на миллиметр, чтобы не чувствовать, как его грудная клетка поднимается и опускается в такт моему сбитому дыханию.

Он тут же сжал крепче, до боли в ребрах.

— Лежи смирно, — прорычал мне в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. — Ты в моей постели, Лириэль. В моей власти. Здесь нет дверей, которые ты можешь открыть. Нет магии, которая тебе поможет. И нет никого, кто придет спасать твою честь.

Я замерла.

Осознание обрушилось на меня ледяной глыбой.

Я действительно проиграла. Все мои интриги, все попытки переписать сюжет, все это «спасение» Императора привели к одному — я лежу здесь, прижатая к телу чудовища, которое считает меня своей собственностью. И вся моя эльфийская кровь совершенно ничтожна перед его драконьей мощью. Моя воля сломлена его физическим превосходством.

Он может сделать со мной все, что угодно. Прямо сейчас. И никто во всем мире не посмел бы даже постучать в эту дверь.

— Вы… вы просто чудовище, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает спазм.

— Я Император, — ответил он равнодушно, уткнувшись носом в мои волосы и глубоко вдыхая мой аромат. — А ты — моя. Смирись с этим.

И это «смирись» стало последней каплей.

Из груди вырвался сдавленный, жалкий звук. Первый всхлип. За ним второй.

Я не хотела плакать перед ним.

Я хотела быть гордой, хотела быть сильной, как писала в тех глупых комментариях к книге. Но реальность оказалась страшнее любого романа.

Я заплакала.

И это были не красивые слезы героини. Это был отчаянный плач загнанного в угол существа, которое осознало, что клетка захлопнулась. Меня трясло. Слезы текли по щекам, мочили подушку. Я рыдала от бессилия, от унижения, от того, что его тяжелая рука на моей груди ощущалась как могильная плита, под которой я была похоронена заживо.

— Ты — моя, — произнес он.

В его голосе не было жалости. Только глубокое, темное удовлетворение.

Он не отпустил меня. Не отодвинулся. Наоборот — властно развернул к себе лицом и притянул мое сотрясающееся от рыданий тело еще ближе, вжимая в себя, словно впитывал мое отчаяние.

Его пальцы начали перебирать мои волосы — медленно, ритмично, пугающе ласково. Как хозяин гладит непокорную, но любимую зверушку, которую только что приручил огнем и железом, которую только что… сломал.

Его ладонь, огромная и горячая, легла мне на затылок, принуждая уткнуться лицом в изгиб его плеча.

— Плачь, — разрешил он шепотом. — Выплачь свою гордость. Выплачь свои надежды на побег. Оставь только реальность. Оставь только нас.

Он говорил тихо, почти вкрадчиво, но голос его вибрировал в моей груди, подавляя остатки воли. Он был везде. Его запах вытеснил собой кислород. Я пыталась отстраниться, но он лишь крепче сжал мою талию.

И я рыдала, уткнувшись лицом в его рубашку, задыхаясь от горя и его запаха, который теперь был повсюду. Я оплакивала себя. Оплакивала Эрмери. Оплакивала тот мир, в который, похоже, я никогда не вернусь.

А Император лежал рядом — спокойный, как монолит, — и ждал, пока мое сопротивление окончательно утонет в слезах. Он не спешил, не требовал и не брал большего. Он просто держал меня в своих стальных тисках, наслаждаясь моим абсолютным поражением. Его рука, успокаивающе блуждающая по моей спине, двигалась монотонно и безжалостно. И он молчал, не говоря более ни слова. Его молчание было громче любого приговора.

Потому что он прекрасно знал то, что я начинала только осознавать — утром я проснусь уже не собой.

Я проснусь его вещью.

* * *

Утреннее солнце еще не успело полностью разогнать тени, когда я ступила на мраморные плиты главной галереи, ведущей к Большому залу. Воздух здесь был неподвижен, словно само время замерло, предчувствуя финал. Галерея казалась бесконечной анфиладой из лазури и золота — высокие своды, расписанные под мерцающее ночное небо, отражались в идеально отполированном полу, создавая иллюзию прогулки среди звезд. Хрустальные люстры, подобные застывшим водопадам, ловили первые лучи света, рассыпая вокруг холодные искры.

Мое новое платье — тяжелый сапфировый бархат, расшитый серебром и усыпанный драгоценными камнями, что имитировали созвездия — при каждом шаге издавало глухой, зловещий шорох. Темно-синий плащ с глубоким капюшоном, украшенный вышивкой из жемчуга, казался живым воплощением ночи, окутавшей мои плечи и скрывший волосы и часть лица. В глазах застыли слезы, а сердце, казалось, больше вовсе не билось в груди, превратившись в ледяной камень.

Я не смотрела на тех, кто замер вдоль стен. Но замечала, как при моем приближении они один за другим склоняются в глубоком, почтительном поклоне, признавая мое новое, пугающее величие. За моей спиной безмолвно следовали Йоли и шестеро совершенно незнакомых мне фрейлин — новые тени в моей жизни. По бокам, чеканя шаг, шла стража. Их стальные доспехи блестели в свете магических огней, и они держали строй так жестко, что никто во всем этом огромном замке не смел приблизиться ко мне и на десять шагов.

Отныне я была не просто пленницей или «инструментом» — я была женщиной Императора, его живым триумфом и его полной победой. Каждая плита под моими ногами, каждый согнутый в поклоне придворный были свидетелями того, что старый мир рухнул, оставив меня одну в этой роскошной, сияющей пустоте. И эта почесть, это коленопреклоненное безмолвие придворных были лишь очередным слоем моей золотой клетки.

Но убивало даже не это…

Ночь, чудовищная ночь, в которую я, обессилев от рыданий, провалилась в беспамятство под утро… и впервые с момента появления в этом мире увидела сны.

Сны!

Мне снилось мое детство… точнее не мое, а этой несчастной Лириэль, чья жизнь стала трагедией и… моя теперь тоже. Снился отец — темноволосый мужчина, чем-то похожий на Эрмери, только уши другой формы и строение тела невесомее. И снился Эрмери… Тот день, когда я впервые вошла в этот проклятый дворец и увидела его — главу тайной стражи Императора. И я полюбила его. Именно его. Он и не взглянул на мелкую соплячку, притащенную вдовствующей императрицей, но я всегда смотрела на него, а потом… «Твой долг, Лириэль», «Только так мы можем его контролировать», «Я не сумела, но ты должна»…

Долг, долг, долг…

Долгие разговоры с тетушкой, она не любила меня, но она была гордостью моей человеческой семьи, я тоже хотела быть гордостью…

И эти пугающие, но столь информативные сны были прерваны поцелуем.

Поцелуй Императора, коснувшийся моих губ на рассвете, не был нежным пробуждением — он был печатью, подтверждающей право его собственности.

Император навис надо мной, и я прочувствовала его тяжелое, подавляющее присутствие каждой клеткой тела еще до того, как открыла глаза. От него распространялся не просто зной — это было густое, осязаемое марево, исходящее от существа, чья кровь была пропитана древним пламенем. Он не ждал, пока я проснусь, он ворвался в мое сознание, как захватчик в беззащитный город.

Его ладонь, сухая и пугающе горячая, жестко обхватила мою шею, фиксируя голову на подушках. Большой палец надавил на ямочку под челюстью, заставляя приоткрыть рот, подчиняя и лишая возможности отвернуться. Когда его губы смяли мои, я ощутила полноценный захват территории. Это была яростная, голодная магия, которая не просила — она брала свое по праву сильного.

Его язык ворвался властно, и я почувствовала вкус его одержимости — терпкий, обжигающий, пьянящий, как выдержанный яд, который невозможно выплюнуть. Он выпивал мое дыхание, мою волю, заполняя все пространство внутри меня своим неистовым, жадным ритмом, пока в моей голове не осталось ничего, кроме пульсирующей темноты.

Это была печать. Физическая, неоспоримая улика того, что отныне я принадлежу ему полностью. Каждое движение его губ впечатывало в мою суть простую и страшную истину — я его трофей, его зависимость, его персональный ад. И когда он отстранился, оставляя мои губы пылающими и искусанными, я поняла, что этот ожог опалил до самой души.

Дракон подтвердил свое право владения — рассветный поцелуй стал окончательным приговором, который мне предстояло нести через бесконечные золоченые залы его дворца.

И мне было так стыдно за это… за все это, и за слова, что тогда сорвались с истерзанных губ:

«За что???»

«Посмотри на меня», — приказал тогда он.

Я подняла взгляд и задохнулась. В его чертах проступило нечто первобытное, хищное. Это было лицо существа, которое веками спало в оковах приличий и долга, а теперь, ощутив вкус крови и свободы, не намерено было останавливаться.

«Твоя тетушка хотела использовать тебя, чтобы укротить меня окончательно, — прошептал он мне в самые губы. — Она думала, что ты будешь поводком. Но она и представить не могла, что ты станешь искрой, пробудившей Дракона. И теперь, Лириэль, этот пожар поглотит все. Включая тебя».

Его глаза в это утро были лишены человеческого выражения — синие бездны с пульсирующими иглами зрачков. Дракон не просто проснулся внутри него, он окончательно захватил власть.

«Драконы никогда не отдают то, что признали своим, Лириэль, — произнес Император, и этот звук больше не был человеческой речью. Это был вибрирующий рокот. — Ты сама сорвала замки. Ты сама разбудила меня, надеясь, что я буду тебе благодарен тебе за спасение. Но благодарность — это человеческое чувство. Драконы знают только одно — одержимость».

И он вновь поцеловал меня, со всей своей одержимостью, от которой становилось так страшно.

Теперь, идя по лазурной галерее, я чувствовала этот поцелуй как клеймо. Каждое склонение придворных, каждый почтительный вздох толпы за спинами стражи, жалили сильнее, чем осознание собственного поражения.

Они кланялись «величию», что было выстроено на моих рыданиях в железных объятиях, от которых не было спасения.

А я видела перед собой лишь бесконечный зеркальный пол, в котором отражались хрустальные люстры, подобные застывшим слезам. Мое сердце действительно не билось — оно осталось там, в минувшей страшной ночи, замурованное под тяжелой рукой Императора.

И шестеро новых фрейлин за моей спиной были немыми свидетелями моего позора, облеченного в сапфировый бархат — они находились в спальне, когда Император меня… разбудил.

Меня подвели к высоким, украшенным золотом и черным деревом дверям Тронного зала. Сердце остановилось, но я заставила себя выпрямить спину. Сейчас меня объявят официальной фавориткой, «хозяйкой Восточного крыла», интимной собственностью Императора… какой позор.

Громыхнул посох церемониймейстера, и его усиленный магией голос раскатился под сводами, проникая даже в коридор:

— Встречайте! Ее Императорское Величество, Императрица Великого Элладора…

Я застыла, не донеся ногу до следующего шага.

Императрица?

Не фаворитка. Не любовница. Императрица?!

Холод, пронизывающий до костей, сковал меня. Император не собирался спрашивать согласия своих сторонников или ждать, пока империя привыкнет к моему существованию. Он просто поставил весь мир перед фактом. И если я сейчас войду в эти двери, если сделаю хоть шаг по этому залу под этим титулом — я больше отсюда никогда не выйду. Я стану собственностью не только его, но и короны, протокола, истории. Я навсегда останусь птицей в клетке, сломанной игрушкой дракона, который решил, что владеть мной важнее, чем любить. И это было хуже, в тысячи раз хуже, чем позор…

— Открывай! — приказал кто-то из стражников лакеям.

Двери начали медленно, торжественно распахиваться, открывая полосу ослепительного света и море придворных. Но в этот самый миг, в этой суматохе перед выходом, из-за массивной мраморной колонны, скрытой тенью, выступила фигура.

Оливия!

В каком-то сером, невзрачном платье, с горящими, безумными глазами. Она пробралась сюда! «Ореол главной героини» или просто маниакальное упорство — неважно. Она была здесь, готовая в последний раз попытаться испортить мой «триумф».

Мой взгляд метнулся к ней, потом на медленно открывающиеся створки, а в голове вспышкой молнии пронеслась сцена из оригинальной книги.

Коронация!

Я помнила это описание дословно, потому что проклинала автора за скуку. Церемония длилась три часа. Три часа главная героиня стояла на коленях перед алтарем, и, согласно древней традиции Элладора, «лик ее был сокрыт под глубоким капюшоном сапфирового плаща, символизирующим смирение перед небесами, и лишь когда корона коснулась ее чела, мир узрел свою правительницу» .

Капюшон!

Все эти три часа никто не увидит лица. Никто.

А Император… он будет сидеть на троне, далеко, на возвышении.

— Йоли, — прошептала я одними губами, чувствуя, как адреналин вытесняет страх. — Это наш единственный шанс.

Я действовала быстрее, чем успела подумать.

Резким движением расстегнула застежку на плече. Тяжелый сапфировый плащ, расшитый драгоценностями и лилиями — символ власти, символ моей клетки — скользнул с моих плеч.

Стражники и фрейлины, стоявшие вокруг, опешили. Они не успели даже рта раскрыть.

Я ринулась вперед, схватила Оливию за руку и рывком притянула к себе.

— Хочешь его? — выдохнула я ей в лицо. — Хочешь власть? Корону? Императора?

Оливия ошарашенно кивнула, глядя на роскошную ткань в моих руках. В ее огромных голубых глазах на миг промелькнуло нечто настолько темное, жадное и голодное, что у меня по спине пробежал мороз. Да, огребет Император с ней проблем, но это уже вообще не мои проблемы.

— Бери! — я набросила тяжелый бархат на ее плечи и одним движением натянула глубокий капюшон ей на голову, полностью скрывая лицо и черные волосы. — И иди! Это твой выход!

Оливия, не задавая вопросов, ведомая своей жаждой власти и сюжетом, который наконец-то заработал на нее, выпрямилась. Плащ скрыл ее бедное платье, оставив на виду лишь бархат и величие.

Двери открылись полностью.

Глашатай закончил:

— …Лириэль!

Оливия шагнула в свет.

Гвардейцы, стоявшие рядом со мной, наконец, опомнились. Чья-то рука в латной перчатке потянулась к моему плечу, фрейлины открыли рты, чтобы закричать.

— Стоять! — рявкнула я.

И выхватила шпильку из прически.

Сталь сверкнула в полумраке коридора.

Я прижала острие к собственной шее, прямо над пульсирующей веной.

Стражники замерли, как вкопанные. Фрейлины, готовые поднять визг, подавились воздухом.

— Только пикните, — прошипела, глядя в глаза начальнику караула безумным взглядом загнанной, но не сломленной жертвы. — Только дернитесь. И я проткну себе горло прямо здесь.

Я надавила чуть сильнее, и по белой коже потекла тонкая струйка крови. Больно…

— Вы понимаете, что он сделает с вами, если вы принесете ему мой труп? — спросила тихо, но так, что у них побелели лица. — Он не просто казнит вас. Он будет сдирать с вас кожу живьем, медленно, пока вы будете молить о смерти. Он одержим мной. Вы это знаете.

Страх в их глазах стал животным. Они знали. Весь дворец знал, что творилось последние дни.

— А теперь, — кивнула в сторону открытых дверей, куда уже торжественно вплывала фигура в сапфировом плаще, под которым скрывалась Оливия. — Молчите. И дайте мне уйти. Или я украшу этот коридор своей кровью, а вы будете объяснять Императору, почему не уберегли его «сокровище».

Гвардейцы переглянулись. Выбор был прост — позволить сумасшедшей сбежать и, возможно, получить нагоняй, или принести Императору труп его любимой и гарантированно умереть в муках.

Они опустили алебарды.

— Йоли, — скомандовала я, не опуская ножа. — Бежим.

Мы попятились в тень бокового коридора, пока в Тронном зале гремели приветственные фанфары, встречая фальшивую императрицу.

Я не была сломанной игрушкой.

Я не была его вещью.

Я стала той, кто только что поменял правила игры.

* * *

Мы бежали. Не оглядываясь, не дыша, не думая о том, что побег может не удасться. Сжимая в ледяных ладонях подол пышной юбки, я неслась следом за Йоли в запутанных лабиринтах служебных коридоров.

Фанфары, гремевшие в Тронном зале, здесь звучали глухо, словно из-под толщи воды, но каждый трубный звук подстегивал нас сильнее удара хлыста.

Там, в зале, сейчас короновали фальшивку. Там Император, уверенный в своей победе, смотрел на скрытую капюшоном фигуру. А здесь, в узких коридорах, пахнущих щами и сыростью, решалась моя настоящая судьба.

Мы влетели в каморку садовников, дверь которой Йоли выбила плечом.

— Сюда, госпожа! — прошипела она, распахивая сундук с ветошью. — Капитан Морек как-то говорил про западные ворота, там сейчас вывозят мусор после приготовлений к празднеству.

Я дрожащими руками стягивала с себя остатки роскоши. Бархатное платье, расшитое серебром, полетело в угол, прямо на грязный пол. Туда же отправились жемчужные шпильки и драгоценности. Я срывала с себя все, что связывало меня с Императором, сдирала эту вторую кожу, которая душила меня последние дни.

Взамен — грубое, пахнущее землей и травой платье садовницы. Серая, жесткая ткань натирала нежную кожу, но для меня это было прикосновение свободы. Волосы — мое проклятие, мой сияющий маяк — безжалостно скрутила в узел и спрятала под повязанный низко на лоб линялый платок. Лицо вымазала золой из остывшего камина.

— Я готова, — выдохнула, глядя на Йоли, которая тоже успела накинуть на себя серый плащ.

Конюшни встретили нас суетой. Но это была не та торжественная суета парадного двора. Здесь конюхи орали друг на друга, пытаясь разместить лошадей прибывших гостей, и на двух женщин в серых тряпках никто не обратил внимания.

Йоли действовала быстро и жестко. Она не просила — она брала. Две оседланные лошади, привязанные у коновязи (явно чьих-то слуг), стали нашей добычей.

— В седло, живо! — скомандовала она, подсаживая меня.

Мы вылетели из ворот в тот самый момент, когда над дворцом взвился магический салют. Разноцветные огни раскрасили небо, и толпа у ворот взревела: «Слава Императрице!».

Ирония была настолько острой, что я истерично усмехнулась, пригибаясь к шее лошади.

Стражники у служебного выезда даже не посмотрели на нас. Они пялились в небо, на салют, на триумф лжи. Мы проскользнули мимо, смешавшись с обозом мусорщиков, и, как только стены остались позади, пустили коней в галоп.

Ветер ударил в лицо, выбивая слезы. Мы мчались прочь, с каждым ударом копыт увеличивая расстояние между мной и золотой клеткой.

Только когда добрались до холма, с которого открывался вид на всю долину, я позволила себе остановиться.

Натянула поводья. Конь заплясал под мной, всхрапывая.

Я обернулась.

Императорский дворец лежал внизу, как на ладони. Белоснежный, сияющий, с устремленными в небо шпилями и куполами, сверкающими золотом. Самый прекрасный архитектурный ансамбль этого мира. Величественный. Неприступный.

И теперь — чужой.

Я смотрела на него и не чувствовала ни боли, ни страха, ни того липкого ужаса, что преследовал меня после этой ночи.

— Красиво, — прошептала, и ветер унес мои слова. — Идеальное логово для идеального чудовища.

Я представила, что сейчас происходит в Тронном зале. Момент, когда корона коснется головы Оливии. Момент, когда капюшон упадет. Ярость Императора будет страшной. Он сожжет Тронный зал? Убьет всех свидетелей? Или рассмеется тем жутким смехом, от которого стынет кровь?

Мне было все равно.

Я спаслась.

Я не стала вещью.

Я переиграла дракона на его же поле.

— Госпожа! — окликнула меня Йоли, тревожно глядя на дорогу. — Нельзя задерживаться. Если они поймут раньше…

— Да, — я отвернулась от сияющего дворца. — Едем.

* * *

Мы гнали коней до самой столицы, не жалея сил.

Город гудел, как растревоженный улей — весть о коронации уже достигла улиц, народ праздновал, пил вино и славил новую императрицу Лириэль. Слышать свое имя на каждом углу было дико, сюрреалистично, словно я присутствовала на собственных похоронах, которые обернулись карнавалом.

Мы петляли по бедным кварталам, пока не добрались до окраины, где дома жались друг к другу, словно старые грибы.

— Здесь, — выдохнула Йоли, осаживая взмыленную лошадь у покосившегося забора. — Старый дом моей семьи.

Мы спешились. Ноги дрожали от напряжения и долгой скачки. Йоли толкнула калитку, и мы вошли в заросший двор.

Дверь дома распахнулась еще до того, как мы успели подняться на крыльцо.

На пороге стоял мужчина.

Высокий, стройный, с благородной осанкой, которая казалась чужеродной в этом убогом месте. Темные волосы с проседью, острые черты лица, в которых угадывалось то самое эльфийское изящество, что я видела в зеркале каждый день.

Гладиар. Мой отец.

В книге он был описан как холодный, расчетливый политик. Сейчас передо мной стоял человек, чьи глаза были полны такой мучительной надежды и тревоги, что у меня перехватило дыхание.

Увидев меня — в грязном платье садовницы, с лицом в саже, растрепанную и измученную — он не поморщился.

Он шагнул вперед и, не говоря ни слова, сжал меня в объятиях. Крепко, словно боялся, что я исчезну, что я — лишь морок.

Я уткнулась носом в его камзол, пахнущий дорогой тканью и дорожной пылью, и впервые за все это время почувствовала себя не пешкой, не трофеем, а дочерью.

— Ты здесь… — прошептал он мне в макушку, и его голос дрогнул. — Живая. Моя девочка… Прости меня. Прости за все.

Он отстранился, взял мое лицо в ладони, вглядываясь в черты, так похожие на черты его погибшей жены.

— Я получил весть о коронации, — быстро заговорил он, и в его глазах вспыхнул стальной блеск. — Я думал, что опоздал. Думал, Глариэль победила, и он забрал тебя. Но ты… ты сбежала от Дракона.

— Я подменила невесту, — радостно улыбнулась. — Теперь у него есть Оливия.

— У него есть лишь ярость, которая скоро накроет этот город, — отрезал Гладиар.

Он выпустил меня, метнулся к стоящим у стены дорожным сумкам и накинул на плечи плащ.

— Мы не можем задерживаться ни на минуту.

Отец распахнул дверь, впуская дневной зной, и обернулся ко мне. В его взгляде больше не было ни капли той книжной отстраненности. Только решимость защитить то, что осталось от его семьи.

— Мы покидаем Элладор, — твердо произнес он. — Немедленно. В Вечный Лес. Твои братья ждут на границе.

Я кивнула, сжимая руку Йоли.

Побег закончился. Началась война за свободу. И на этот раз я была не одна.

* * *

Путешествие было изнуряющим, но захватывающим и, на удивление, комфортным. В ту же ночь, когда мы остановились на краткий час отдыха, я сбросила неудобное платье садовницы и переоделась в добротный дорожный костюм. Отец не отходил от меня ни на шаг. Он лично поил меня зельем для придания сил, а я, чувствуя вину перед своей верной служанкой, половину тайком отдавала Йоли, которой приходилось тяжелее, чем мне. Гладиар заботливо кормил меня, словно маленькую, но больше всего меня поражал его взгляд — всегда полный тревоги, неотрывно следящий за мной, и его искреннее, шепотом произнесенное: «Я так боялся, что потерял тебя».

Несколько дней мы мчались вперед, останавливаясь лишь для того, чтобы сменить лошадей, и поддерживая силы исключительно результатом высшего эльфийского зельеварения. Нас вели опытные охотники — тайными тропами, скрытыми гротами, сквозь густые, непролазные леса, старательно избегая торговых путей и государственных дорог, где нас могли перехватить.

А затем возник он — Великий Вечный Лес, прекрасный и непостижимый.

Отец выдохнул лишь после того, как мы проехали мимо огромных, исполинских деревьев, которые живыми колоссами знаменовали границу наших земель.

А потом появились братья. Пятеро высоких, статных всадников на легконогих эльфийских конях, возникших из зеленого сумрака, словно духи леса. У них были темные волосы отца и острые, красивые черты, в которых я с удивлением угадывала сходство с собой. Они окружили нас живым кольцом защиты, и в их глазах не было отчуждения — только радость встречи с сестрой, которую они уже и не чаяли увидеть. Пять прекрасных темноволосых полуэльфов: Галдор, Гилион, Гарис, Гемон и Гиван. Увеличившимся отрядом мы миновали пограничные леса, и, достигнув горного хребта, наконец увидели столицу Вечного Леса — Элиантар.

Столица Вечного Леса не была построена — она была выращена .

И когда мы миновали последний горный перевал, лес расступился, открывая вид, от которого у меня перехватило дыхание, а усталость мгновенно исчезла, растворившись в чистом восторге. Перед нами, в огромной горной чаше, защищенной от ветров скалистыми пиками, возвышался город, сотканный из мрамора, света и живой природы. Это был симбиоз магии и архитектуры, непостижимый для человеческого разума.

Центром всего, осью этого мира, являлось Исполинское Белое Древо. Оно оказалось настолько огромным, что его крона, казалось, подпирала небеса, теряясь в облаках. Его кора сияла мягким перламутром, а листва, серебристо-белая и золотая, создавала над городом живой, мерцающий купол, сквозь который солнечные лучи падали мягким, рассеянным светом.

Сам город каскадом спускался от корней Древа к подножию гор, омываемый водами кристально чистой реки. Дворцы и шпили, изящные и невесомые, словно вырезанные из слоновой кости, вырастали прямо из скал и переплетались с корнями великана. Голубые купола зданий, похожие на огромные сапфиры или застывшие капли небесной воды, сверкали на солнце, перекликаясь с лазурью реки внизу.

С головокружительной высоты, прямо из-под корней Белого Древа, срывались вниз мощные водопады. Они падали в глубокое озеро, окружавшее нижний город, поднимая в воздух мириады брызг, в которых постоянно играла радуга. Тонкие, ажурные мосты перекидывались через эти водные потоки, соединяя разные уровни города, и казалось, что они парят в воздухе без всякой опоры.

Здесь не было мрачности имперского замка, не было давящего камня и тяжелого золота. Здесь все дышало жизнью, древностью и невероятной, звенящей чистотой. Это было место, где время текло иначе, где магия была разлита в самом воздухе.

— Элиантар, — тихо произнес один из моих братьев, подъезжая ближе и указывая рукой на сияющий город. — Сердце Вечного Леса. Добро пожаловать домой, сестра.

В оригинале об этом месте не было ни слова. Я смотрела на все это великолепие, на сияющие шпили и великое Древо, и впервые за долгое время почувствовала, как внутри разжимается пружина вечного страха. Император, его страсть, его гнев, интриги — все это осталось где-то там, за горизонтом, в мире серых камней. А здесь был свет. И радость. И что-то такое, от чего замирало сердце.

— Как же красиво… — ветер подхватил мои слова, понес к городу.

И мы помчались следом.