Глава 6

Наш дом оказался расположен в средней части города, вплетенный в ветви одного из малых древ-спутников, но от его красоты перехватило дыхание. Слуг в поместье практически не было — в Элиантаре ценилась свобода, но отец держал небольшое количество человеческой прислуги для тяжелой работы, и они встречали нас с поклонами.

Мне помогли принять ванну, смывая дорожную пыль и воспоминания о плене, подали изысканную еду и оставили в спальне, предполагая, что после стольких дней бешеной скачки я захочу спать.

Но какой сон, когда я оказалась в таком месте?!

Накинув на плечи легкую шаль, я вышла на широкий, увитый светящимися лианами балкон. Ночной Элиантар был еще прекраснее дневного. Он светился мягким голубоватым светом, исходящим от воды в каналах и кристаллов на шпилях башен. Дом отца, как и многие здесь, был частью исполинского дерева. Его комнаты оказались не построены, а сплетены внутри могучих ветвей и ствола. Мой балкон выходил прямо на центральную чашу долины, и отсюда столица казалась опрокинутым в горы звездным небом.

Внизу, под ногами, переливались мосты — тончайшие, ажурные, словно сплетенные из паутины и лунного света. Они соединяли террасы, на которых цвели сады, даже сейчас, ночью, источающие сладкий, пьянящий аромат ночных фиалок и серебристой розы.

А в центре всего, доминируя над миром, сияло Великое Древо. Его крона, огромная, как грозовое облако, излучала мягкое, пульсирующее голубоватое свечение. Этот свет не был статичным — он тек по «венам» города, по каналам с кристально чистой водой, которые пронизывали Элиантар, словно кровеносная система. Вода светилась изнутри, и казалось, что город дрейфует на поверхности магического океана.

Здесь не было сумрака. Свет везде — мягкий, рассеянный, умиротворяющий. Он отражался в витражных окнах соседних домов, которые напоминали крылья бабочек или лепестки лотоса.

Тишина тоже оказалась особенной. Не абсолютной, а наполненной звуками жизни — шелестом листвы, далеким перезвоном хрустальных колокольчиков, шумом водопадов, что срывались с верхних ярусов города в бездонное озеро у корней Древа.

Я поглубже закуталась в легкую шаль, чувствуя, как ночной ветерок перебирает мои распущенные волосы. Здесь, в этом платье из невесомого светлого шелка, на этом балконе, увитом светящимися лианами, я впервые почувствовала себя на своем месте. Не злодейкой. Не пешкой. Не трофеем.

Я была дома.

— Ты не спишь, сестренка?

Обернулась. На балкон вышел Галдор, мой старший брат. Высокий, статный, с распущенными темными волосами, он улыбался мне той спокойной улыбкой, которой так не хватало в моем прошлом мире.

— Я боюсь закрыть глаза, — призналась я. — Боюсь, что это все исчезнет.

Галдор подошел и встал рядом, положив теплую ладонь мне на плечо.

— Это не исчезнет, Лириэль. Здесь не властна магия людей, и даже ярость дракона не сможет преодолеть барьер Исполинского Древа. Ты дома.

Я прижалась щекой к его руке, глядя на сияющий город. В книге, которую я читала, этого места не было. Там для главной злодейки существовали лишь смерть и безысходность. А здесь, под сенью вечных ветвей, начиналась моя новая, настоящая история.

— Отдохни, — мягко посоветовал Галдор, но его рука, лежащая на перилах балкона, побелела от напряжения. — Завтра… Старейшины будут задавать вопросы.

Все внутри меня сжалось в тугой узел.

— Вопросы? О чем?

Брат тяжело вздохнул, отвел взгляд в сторону сияющего Древа и нехотя ответил:

— Ты принадлежишь к нашему дому, Лириэль. Но так уж вышло, что после смерти твоей матери ты осталась единственной наследницей женской линии дома Золотого Листа. Это древний, вымирающий и очень гордый род. Отец опасается, что они предъявят на тебя права.

Я непонимающе моргнула.

— Но я здесь, потому что папа спас меня.

— Да. Но есть нюанс, — Галдор повернулся ко мне, и в его глазах я увидела боль. — Не волнуйся, отец все продумал с самого начала. Когда тетушка затеяла свою игру, он не вмешался жестко по одной-единственной причине. Он знал — будучи оскверненной драконом, ты потеряешь всякую ценность в глазах дома Золотого Листа. Для них чистота крови — это религия. Прикосновение дракона- несмываемая грязь.

— Что? — мой голос дрогнул и сорвался на шепот. Ноги подкосились, и мне пришлось схватиться за перила. — То есть… отец специально позволил этому случиться? Он отправил меня к нему, чтобы…

— Не он отправил, — перебил Галдор, стараясь говорить твердо, но я слышала в его голосе вину. — Тетушка все подстроила. Вспомни, ты была совсем ребенком, шестнадцать лет, по эльфийским меркам — дитя. Она пригласила тебя в гости, и ты поехала, потому что грезила Императорским дворцом. Отец тогда уступил. Он понимал — ты растешь в доме, полном мужчин, среди мечей и охоты. Тебе нужна была женская рука, забота, общество… Мы и подозревать не могли, во что это выльется.

Он замолчал, собираясь с мыслями, но все же продолжил:

— Первое время все было чудесно. Тетушка в письмах расписывала, как наряжает тебя, словно куколку. Ты получала все, что хотела. Вокруг тебя были фрейлины, балы, учителя… Ты перестала быть тем босоногим, непослушным кошмариком, которого мы все так любили и баловали. Ты становилась леди. А потом…

Галдор сжал кулаки.

— Твои письма, Лириэль. Ты писала отцу каждый день, а потом вдруг замолчала. Отец, почуяв неладное, помчался во дворец, но его даже на порог не пустили. Стража императрицы выставила его вон. А через несколько дней пришло письмо, написанное твоим почерком, но не твоими словами. Пафосная ерунда о том, что отец должен тобой гордиться, что ты выбрала свой путь. Мы поняли, что тебя убедили в несуществующем, но было поздно. Ты наотрез отказалась возвращаться, заявив, что намерена стать императрицей.

Я слушала, и перед глазами всплывали картины из книги — той жизни, которую я не проживала, но память о которой, теперь стала и моей.

— Отец был в ужасе, — продолжал брат. — Но он вспомнил о доме Золотого Листа. Они уже тогда начали проявлять к тебе интерес. И отец решил — лучше пусть дочь станет женщиной Императора, пусть даже потеряет честь, но останется свободной от фанатиков Золотого Листа.

Он шагнул ко мне и осторожно взял за холодные руки.

— Я рассказываю тебе это, чтобы ты не винила отца. Он выбирал из двух зол. Считай, что ты заплатила несколькими ночами с чудовищем за свою абсолютную свободу. А о том, чтобы не было последствий… — он кивнул на столик в комнате, где стоял флакон с мутной жидкостью. — Отец уже позаботился. Это зелье предотвратит любую возможность беременности. Выпей его.

Галдор посмотрел на меня с такой виноватой нежностью, словно это он лично предал меня, хотя его вины здесь не было вовсе.

— Просто скажи завтра при Старейшинах дома Золотого Листа, что ты стала женщиной Императора. Что ты делила с ним ложе. Древо Правды подтвердит твои слова, и тогда они отступятся. Все будет хорошо, Лириэль.

Все будет хорошо.

Я смотрела на брата, на сияющий город за его спиной, и чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота.

Подтвердить.

Сказать, что Император взял меня.

Но я не была в этом уверена.

Я совершенно не была в этом уверена!

Утром в день коронации Император ограничился двумя поцелуями… Непристойными, на глазах у прислуги, но лишь поцелуями. В ту ночь, когда я рыдала в его руках, он черту не перешел… если о той ситуации можно было бы так сказать.

Но…

В памяти всплыли те четыре дня беспамятства. Я проснулась в его кровати, переодетая в ночную сорочку. Он был рядом. Он был одержим. Он вел себя как собственник.

Догадка, что он вполне мог воспользоваться моим беспомощным состоянием, была логичной. В конце концов, он мужчина, он дракон, он был под воздействием зелья и собственной ярости.

Но знания не было. Мое тело молчало. Ни боли, ни характерных ощущений… только слабость, как после болезни.

— Галдор, — прошептала я, и говорить о подобном с братом оказалось безумно, невыносимо сложно. — А если…

Я подняла на него испуганные глаза.

— А если… нет? Если он меня не тронул?

Брат побледнел, и его пальцы, сжимавшие мою ладонь, разжались.

— Если нет… — Галдор отшатнулся от перил, и его лицо, мгновение назад такое спокойное, исказилось от ужаса. Он схватил меня за плечи, и его пальцы впились в кожу даже через ткань платья. — Лириэль, ты должна быть уверена. Ты обязана быть уверена.

— Я была без сознания четыре дня… — прошептала я, чувствуя, как паника снова сжимает горло ледяной рукой. — Я проснулась в его постели, в одной ночной сорочке, но… я не чувствовала боли. Только слабость.

— А до того… до тех дней, и после… почему ничего не было?

И мне пришлось признаться:

— Я сопротивлялась.

Брат выругался — грязно, совсем не по-эльфийски. Он отпустил меня и начал мерить шагами балкон.

— Если дракон не коснулся тебя… Если ты чиста… — он резко остановился и посмотрел на меня с такой тоской, что мне стало жутко. — То Дом Золотого Листа заберет тебя. У нас нет над ними власти. Твоя мать была их Последней Надеждой, а теперь эта надежда — ты.

— Что это значит? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе.

— Это значит, — Галдор подошел вплотную, глядя мне прямо в глаза, — что тебя запрут в Золотой Цитадели. А затем выдадут замуж за Старейшину или его наследника — кого выберет Совет, чтобы сохранить чистоту крови. Ты станешь инкубатором для возрождения их вымирающей линии. Ты никогда больше не увидишь неба, кроме как из окна их башни. Отец пошел на сделку с совестью, позволив тебе остаться у Императора, только потому, что «оскверненная» полукровка дому Золотого Листа не нужна.

Я прижала ладонь ко рту.

Какая ирония. Я бежала из золотой клетки Императора, чтобы угодить в алмазную клетку эльфов. Император хотел меня как женщину, как трофей. Эльфы хотят меня как племенную кобылу.

— Древо Правды… — прошептала я. — Как оно работает?

— Ты кладешь руку на кору, — глухо объяснил брат. — И отвечаешь на вопросы. Если ты солжешь, ветви оплетут тебя и не отпустят, пока ты не скажешь истину. Или пока не умрешь. Его невозможно обмануть, Лириэль. Оно чувствует саму суть.

Я закрыла глаза, пытаясь восстановить события тех четырех дней.

Темнота. Жар. Голос Императора: «Ты моя» . Его руки, когда он кормил меня бульоном.

Его поцелуй в лесу…

Но было ли что-то больше ?

В книге Император был безжалостен в своих желаниях. Но тот Император, которого я узнала… Он был одержим, да. Но он был горд. Стал бы он брать женщину, которая лежит в беспамятстве? Женщину, которую он хотел покорить , а не просто поиспользовать?

С другой стороны, он дракон. А драконы берут то, что считают своим.

— Лири, — Галдор снова взял меня за руки, и его ладони были ледяными. — Завтра, когда старейшина спросит: «Познала ли ты мужчину?», ты должна ответить. И если ты скажешь «нет»… Отец не сможет тебя защитить.

— Я… — я сглотнула ком в горле. — Я поняла.

— Выпей зелье отца, — настойчиво сказал брат, кивнув на столик в комнате, где стоял флакон с мутной жидкостью. — Прямо сейчас. Если… если это случилось, нам не нужны сюрпризы в виде драконьего отродья. А если нет… то оно просто успокоит нервы.

Он порывисто обнял меня, прижав к груди.

— Прости нас, сестренка. Мы думали, что спасаем тебя от одной беды, а привели к другой. Спи. Утро будет трудным.

Галдор ушел.

Я осталась одна.

Медленно вернулась в комнату. Взяла флакон с зельем. Повертела в руках.

Если Император не тронул меня, то я спасена от беременности, но обречена на плен у эльфов.

Я подошла к зеркалу. Сняла легкую шаль. Моя ночная сорочка была тонкой, почти прозрачной. Я внимательно осмотрела свое тело.

Ни синяков. Ни следов. Но внутри… было странное ощущение. Не боли, нет. Скорее… отголосок чужого пламени. Словно искра, которая тлеет глубоко-глубоко.

Было ли это следствием близости? Или это просто магия его слов «ты принадлежишь мне»?

Я залпом выпила зелье. Оно было горьким, как полынь.

— Ну что ж, Древо Правды, — прошептала я своему отражению. — Завтра мы узнаем, насколько благороден великий Император.

Я легла в постель, но сон не шел. Я лежала и смотрела на сияющий потолок, а в голове крутилась одна мысль.

Если я завтра скажу «нет» — меня заберут.

Если я скажу «да» — я буду свободна, но опозорена в глазах семьи.

А если скажу «не знаю»?

Древо, наверное, просто задушит меня за такую глупость.

И тут мне пришла в голову безумная, отчаянная мысль.

Император сказал, что я принадлежу ему. Он объявил меня Императрицей. По законам магии, по законам этого мира… может ли слово дракона быть равным действию ?

Если он назвал меня своей женой перед лицом мира, считается ли это консумацией брака на магическом уровне?

Завтрашний день обещал быть либо моим спасением, либо концом. Но одно я знала точно — я не позволю запереть себя в еще одной башне. Даже если для этого мне придется соврать самому священному Древу в мире.

В конце концов, я же Главная Злодейка.

* * *

Зелье отца оказалось вещью убойной, но милосердной. Никаких снов, никаких терзаний, никаких призраков Императора в углах спальни. Я просто закрыла глаза, а открыла их, когда сквозь листву уже пробивались лучи утреннего солнца Элиантара.

— Доброе утро, моя госпожа, — голос Йоли звучал непривычно торжественно.

Я села в постели, потягиваясь. Тело отдохнуло, разум прояснился. И первое, что я увидела — это платье, разложенное на кресле.

Оно было великолепно.

— Это… — я замялась, разглядывая сложную вышивку.

— Это символ, — пояснила Йоли, помогая мне встать. — Ваша семья, дом вашего отца, носит цвета Алого Заката. В Элиантаре, где все помешаны на белом и золотом, красный цвет — это дерзость.

Я подошла ближе. Ткань платья была цвета топленого молока, мягкая, струящаяся, обнимающая фигуру, но при этом целомудренно закрывающая плечи и грудь. Однако по всему лифу и юбке, словно живой огонь, вилась вышивка алых цветов. Они казались объемными, настоящими, словно проросли сквозь ткань. Этот наряд разительно отличался от сапфирового бархата Элладора — он был воплощением эльфийской легкости, пропитанной гордостью моего рода.

И оно оказалось куда удобнее и легче всех платьев во дворце Императора.

* * *

Когда я вышла на широкое крыльцо поместья, меня уже ждали.

Все пятеро братьев и отец были облачены в парадные одежды — темная зелень лесов, серебро гор и те же алые акценты. Они выглядели внушительно и грозно. Я заметила, как Галдор обменялся быстрым взглядом с отцом, а потом посмотрел на меня.

Они знали. Брат рассказал им о моих сомнениях, о той ночи в покоях Императора, о моей неуверенности в собственной… целостности.

Но вместо осуждения, жалости или презрения, я увидела в их глазах лишь мрачную решимость и тревогу. Никто не отвернулся. Наоборот, Гиван шагнул вперед и, нарушая этикет, крепко сжал мою ладонь.

— Ты выглядишь как богиня возмездия, сестренка, — шепнул он. — Даже если Древо решит против нас, мы разнесем эту рощу по щепкам.

— Спокойно, — осадил его отец, хотя рука его лежала на эфесе меча. — Лириэль, ты готова?

— Как никогда.

Мы тронулись в путь.

Элиантар днем был еще более ошеломляющим, чем ночью. Это был город света и воздуха. Мы ехали по ажурным мостам, и эльфы, встречавшиеся нам на пути, провожали нашу кавалькаду долгими взглядами. Большинство жителей носили белое, серебряное или бледно-голубое. А их волосы отливали платиной, пеплом, лунным светом или холодным леном.

И тут я заметила нечто странное. Я поймала свое отражение в высокой витрине одного из зданий. Мои волосы.

В мире бледных оттенков мои локоны сияли расплавленным, яростным, чистым золотом. Без примеси меди, без холодной белизны. Это было само солнце, запутавшееся в прядях. Насыщенное, густое, королевское золото.

И именно поэтому, когда наш путь преградила высокая фигура в белом, я замерла.

Этот эльф был стар, его лицо напоминало маску из слоновой кости, но волосы… Его волосы были того же, абсолютно идентичного оттенка, что и мои. Истинное золото.

— Приветствую, старейшина Эмардар, — произнес отец ледяным тоном, спешиваясь с коня одним плавным движением.

Эмардар не ответил. Его глаза, цвета старого янтаря, впились в меня с такой жадностью и высокомерием, словно он оценивал племенную кобылу, которая сбежала из его конюшни много лет назад.

— Полукровка, — прошелестел он, не размыкая губ. — Ты осмелился нарядить ее в цвета дома Алого Заката.

— Я привел дочь моего дома, в оттенках моего дома, — отрезал Гладиар.

Галдор помог мне спуститься. Я вздернула подбородок, чувствуя, как красные цветы на моем платье словно наливаются кровью под взглядом старейшины.

— Идемте, — бросил Эмардар.

Мы прошли через огромные арочные ворота в святыню.

Это было место невыразимой красоты и давящей тишины. Мы шли по бесконечному переходу с высочайшими сводами, напоминающими переплетенные кроны каменных деревьев. Колонны, увитые резьбой, уходили ввысь, теряясь в дымке света, льющегося, казалось, из ниоткуда. Наши шаги гулко отдавались в этой пустоте, и мне чудилось, что сама архитектура давит на плечи, принуждая склонить голову. Но я не склонила.

А затем коридор закончился, и мы вышли в огромный круглый зал.

Потолка здесь не было — его заменяла крона исполинского, сияющего изнутри Древа. Оно было абсолютно белым. Ствол, похожий на сплав кости и перламутра, ветви, тянущиеся к небу… Похоже, это и было Древо Правды.

Мы были здесь одни, если не считать молчаливых стражей и свиты Эмардара — около двух десятков эльфов в бело-золотых одеяниях. Все они, как на подбор, имели в волосах или одежде тот самый золотой оттенок. «Родственнички»…

Отец, не выпуская моей руки, подвел меня к корням Древа. С другой стороны встал Эмардар, опираясь на витой посох.

Воздух сгустился. Магия здесь была плотной, древней и совершенно беспристрастной.

Эмардар сделал шаг вперед.

— Лириэль, дочь моей дочери, — его голос разнесся по залу без всякой магии. — Ты стоишь перед Ликом Истины. Здесь нельзя утаить ни помысла, ни деяния. Если ты солжешь, ветви Древа оплетут твое тело и прорастут сквозь твою плоть, выпивая твою жизнь каплю за каплей в назидание другим лжецам. Ты готова отвечать?

— А что, выбор есть?

Я взглянула на отца — в его глазах прочла отрицательный ответ.

Сглотнула, вскинула подбородок и ответила:

— Готова.

Эмардар прищурился.

— Нам известно, где ты была и с кем. Ты жила в логове Дракона. Ты, носительница чистейшей крови Золотого Листа, стала игрушкой в руках врага всего живого. Скажи нам, женщина…

Он сделал паузу, упиваясь моментом.

— Ты была любовницей Императора?

Вопрос хлестнул, как пощечина. Отец напрягся. Братья, стоящие в толпе представителей дома Золотого Листа замерли. Все смотрели на меня. И Древо, казалось, наклонило свои белые ветви, прислушиваясь.

Сказать «нет» — значит признать насилие. Сказать «да» — опозорить отца. Но я помнила те ночи. Я помнила жар, помнила страх, помнила странную жесткую хватку Императора, тяжесть его руки на моей груди.

Что ж, выдержала паузу, давая тишине набрать вес.

— Не знаю, — произнесла я четко и громко. — Но я делила с ним ложе. Я была его добычей. Я стала его трофеем. И я совсем не уверена в том, что дому Золотого Листа нужен такой враг как он.

Зал ахнул. Дерзость! Неслыханная наглость. Я не ответила «да» или «нет», я ответила по существу.

И в этот миг корни Древа вспыхнули мягким, ровным белым светом. Истина. Ни тени лжи.

Отец шумно выдохнул, и на его лице проступило облегчение. Он уже сделал шаг, чтобы забрать меня, считая испытание оконченным, но посох Эмардара с сухим стуком преградил мне путь.

Старейшина был в бешенстве. Его глаза сузились.

— Не спеши, Гладиар, — прошипел он. — Древо приняло ее уклончивый ответ, но у меня есть право на три вопроса.

Он повернулся к Древу, воздев руки.

— Древо Правды, рассуди нас! Принадлежит ли эта женщина Императору Элладора?

Вопрос был с подвохом. Магическая принадлежность. Право собственности. Печать.

Я почувствовала, как внутри все сжалось. Император говорил: «Ты моя». Он объявил меня женой перед всем двором. Я сама, в ту отчаянную ночь, признала его власть над собой.

Древо зашумело. Листва затрепетала, и вдруг ствол озарился густым, насыщенным зеленым сиянием.

Цвет подтверждения.

Ответ — ДА.

По рядам золотых эльфов прошел ропот. «Она принадлежит дракону», «Скверна», «Собственность врага».

Отец, однако, вдруг холодно усмехнулся.

— Как видите, — громко сказал он, глядя прямо в глаза Эмардару, — больше говорить не о чем. Она принадлежит другому владыке. Вы не можете претендовать на собственность Императора Элладора, не объявив ему войну.

Это был шах. Если я принадлежу Императору, то Золотой Лист не может забрать меня для своих селекционных нужд без прямого конфликта с Империей. А воевать эльфы не любили.

Но Эмардар не собирался сдаваться. Его лицо пошло красными пятнами, губы побелели. Он понимал, что упускает редчайшую кровь.

— Магия дракона могла затуманить ее разум, присвоить ее душу! — выкрикнул он, теряя свое величие. — Но кровь… Кровь не обманешь! Следующий вопрос!

Он ударил посохом о пол так, что по мрамору пошли трещины.

— Отвечай, Древо! Эта девушка… сохранила чистоту своего тела?

Зал погрузился в мертвую тишину.

Не понимаю, к чему вопрос? Я ведь сама призналась, что делила с ним ложе. Древо подтвердило, что я принадлежу ему. Любой в этом зале сложил два и два. Император — мужчина. Я — женщина в его власти. Вывод очевиден.

Но от чего-то я замерла, чувствуя, как холодеют пальцы. Отец нахмурился, его рука сжалась в кулак. Галдор тихо выругался.

Все смотрели на Древо.

Ветви качнулись. Белый свет начал меняться. Он дрогнул, мигнул…

И вдруг зал залило ослепительным, чистейшим, яростным зеленым сиянием. Таким ярким, что эльфам пришлось прикрыть глаза.

Ответ — ДА.

Сохранила.

Тишина, повисшая следом, была оглушительной. Она давила.

Эмардар стоял с открытым ртом, глядя на Древо так, словно оно только что отрастило ноги.

— Что? — прошептал он. — Невозможно… Она принадлежит ему, но она… чиста?

Логический парадокс сломал стройную картину мира эльфов. Как можно принадлежать мужчине, делить с ним ложе, быть его трофеем — и остаться девственницей? Для них это было немыслимо.

Но для Древа Правды, которое видит суть, все было просто. Я принадлежу ему — это да. Моя воля была сломлена его волей, моя судьба переплелась с его одержимостью. Но тело мое он не взял. Этот ненормальный, властный, гиперфиксированный на удовлетворении собственных желаний дракон действительно просто держал меня рядом, упивался моим страхом и моим присутствием, но не переступил черту физической близости.

Это было странно. Это было нелогично для их понимания. Да и для моего. Но это была истина.

Отец первым пришел в себя. Он выпрямился, и в его осанке было столько триумфа, что хватило бы на десятерых королей. Он подошел ко мне, властно убрал посох Эмардара с дороги — так, словно это была сухая ветка, мешающая пройти, — и взял меня за руку. Его ладонь ощущалась горячей и надежной.

— Древо сказало свое слово, — его голос гремел под сводами, отражаясь от стен, заставляя эльфов вздрагивать. — И пусть моя дочь чиста, она все же сказала правду в каждом слове. Вы не можете этого отрицать, не обвинив священное Древо во лжи. И вы не можете претендовать на нее, не оспорив это право у Императора Элладора. Она остается дочерью моего дома. Мы уходим.

Он потянул меня за собой, и я, все еще оглушенная, сделала шаг.

Но не успела я сделать и шага, как старейшина и мой, получается, дед, прохрипел:

— Последний вопрос!

И я похолодела. Вспомнила его право на три вопроса. Да, оставался последний. Эмардар был в бешенстве, его идеальный план рушился, и ему нужно было понять. Ему нужно было увидеть причину этого парадокса.

Эмардар встал передо мной, преграждая путь. Его глаза горели фанатичным огнем. Он бросил взгляд на Древо Правды, призвал собственную магию, сплетая пальцы в сложный узор, и задал свой последний, самый коварный вопрос, обращенный к сути моей связи с Драконом:

— Почему? Почему она принадлежит ему, если ложе не осквернено?

Древо отозвалось мгновенно. С одной из нижних ветвей, прямо над нашими головами, сорвался сияющий белый плод. Он не упал — он завис в воздухе, начав быстро вращаться и разрастаясь, пока не превратился в сферу чистого света.

А потом свет померк, сменяясь изображением. Четким, объемным, словно мы все перенеслись в то самое место.

И в воздухе, словно спустившаяся с Древа Правды иллюзия, возникла Императорская спальня. Пурпурный балдахин, шелковые простыни и тяжелая, душная атмосфера той чудовищной ночи.

Я увидела себя. Растрепанную, в тонкой ночной сорочке, с глазами, полными паники. И Его. Огромного, подавляющего, с горящими желанием глазами.

Сцена ожила. Звук ударил по ушам присутствующих:

«— Нет! — выкрикнула я-из-видения, ударив кулаками в его грудь.»

Удар вышел слабым, жалким, словно бабочка билась о каменную стену, со стороны это выглядело особенно бессмысленно.

«— Пустите меня! Я не лягу с вами! Я не буду вашей игрушкой! Я не буду вашей никогда!»

Он даже не пошатнулся. Лишь крепче сжал, и его следующий шаг к кровати был неумолим, как поступь рока.

«— Будешь, — голос Императора был спокойным, и от этого спокойствия стыла кровь даже сейчас, в солнечном зале эльфов. — Ты будешь всем, что я захочу.»

И швырнул меня на кровать.

Я увидела, как мое тело рухнуло в мягкость перин, которые тут же попытались меня поглотить. Я видела свой отчаянный, звериный рывок — как, пыталась сползти с другой стороны, спастись, сбежать.

Но не успела даже коснуться пола. Его рука, тяжелая и быстрая, схватила за лодыжку.

Рывок — и меня протащило по шелковым простыням обратно, в центр огромного ложа, как тряпичную куклу.

«— Пустите! — я взвыла в видении, пиная его свободной ногой, царапая простыни, пытаясь уцепиться хоть за что-то. — Я ненавижу вас! Не прикасайтесь ко мне!»

Император навис сверху, накрывая своей тенью. Видение сфокусировалось на его глазах — вертикальных зрачках, полных торжества собственника. Он не брал тело. Он брал душу. Он заявлял права на само мое существование, впечатывая свою волю поверх моей.

Сфера сжалась и с сухим треском лопнула. Плод рассыпался в сотни белых искорок, которые медленно таяли в воздухе.

Все присутствующие потрясенно молчали.

Эльфы Золотого Листа, привыкшие к утонченным интригам и холодным союзам, стояли с бледными лицами. Они увидели не страсть. Они увидели насилие воли. Они увидели необузданную мощь Дракона, который не знает слова «нет». Они увидели тот ужас, в котором я жила, и ту одержимость, с которой Император преследовал меня.

Эмардар отшатнулся, словно его ударили. Теперь он понял ответ на "Почему". Я принадлежу Императору, потому что он так решил. Потому что его магия и его желание сплели клетку прочнее, чем любые брачные клятвы. И лезть в эту клетку — значит дразнить зверя.

Я стояла, обхватив себя руками за плечи, чувствуя, как горят щеки от унижения. Они все это видели. Мою слабость. Мою истерику. Мой позор.

Но отец не отвернулся. Он не посмотрел на меня с осуждением. Напротив, он шагнул вперед, закрывая меня собой от взглядов старейшин, словно щитом. И его голос прозвучал жестко, разрезая вязкую тишину:

— Это не имеет значения. Никакого.

Он обвел тяжелым взглядом притихших эльфов, задержавшись на Эмардаре.

— Вы увидели то, что хотели? Вы увидели, от чего она бежала и почему искала защиты у родной крови? А теперь прочь с дороги. Я забираю свою дочь.

И, обняв меня за плечи так бережно, словно я была сделана из хрусталя, он повел меня к выходу из этого проклятого места, и ни один эльф не посмел даже вздохнуть нам вслед.

Никто не посмел нас остановить. Эльфы Золотого Листа стояли, потрясенные и сбитые с толку. Эмардар смотрел нам вслед с ненавистью, бессильно сжимая посох.

* * *

Мы вышли из зала, и тяжелые створки дверей с глухим грохотом сомкнулись за нашими спинами, отсекая нас от судилища, от фанатичных глаз старейшин и от того унизительного видения.

Я остановилась, все еще обнимая себя за плечи, чувствуя, как ткань платья с алыми цветами липнет к коже от холодного пота. Воздух снаружи казался слишком чистым, слишком ярким после удушливой атмосферы Зала Правды.

— Лириэль, ты… — Галдор шагнул ко мне, его лицо было искажено болью. — Мне жаль. Боги, как же мне жаль, что тебе пришлось пройти через это.

Мне захотелось зарыдать. Прямо тут, на ступенях святилища. Сжаться в комок и выть от того, что теперь они знают. Знают, какой жалкой, какой беспомощной я была под весом этого дракона. Что моя «свобода» была куплена унижением и страхом.

Но тут на плечо легла тяжелая, горячая ладонь.

— А я горд, — тихо, но с такой гранитной уверенностью произнес отец, что я вздрогнула.

Подняла на него мокрые глаза. Он не отводил взгляда. В его темных глазах не было жалости, которая убила бы меня сейчас. Там была ярость — на врагов. И безмерное уважение — ко мне.

— Мне не довелось за всю свою долгую жизнь видеть никого, — продолжил он, чеканя каждое слово, чтобы слышали и братья, — кто сумел бы противостоять пробудившемуся Дракону в его истинной ипостаси собственника. Кто не сломался бы от его силы. А моя дочь сумела не только выстоять, но и оставить Дракона с носом.

Он сжал мое плечо чуть крепче.

— Я, правда, горд, Лириэль. Но отныне… клянусь памятью твоей матери, я никому не позволю предъявлять на тебя права. Ни Императорам, ни драконам, ни старейшинам. Никому и никогда!

Попыталась кивнуть, попыталась улыбнуться ему в ответ, но тело предало меня. Дрожь, которую я сдерживала все это время силой воли и злостью, накрыла лавиной. Ноги стали ватными.

Я подошла к своей лошади, схватилась за луку седла, но подтянуться не смогла. Руки просто не слушались, пальцы соскальзывали с кожи.

Отец оказался рядом мгновенно. Он не стал ничего говорить, не стал акцентировать внимание на моей слабости. Просто подхватил меня на руки, как делал это, когда я была маленькой девочкой и разбивала коленки, бегая по саду. Легко поднял меня и усадил на своего мощного вороного жеребца, а затем вскочил в седло позади.

— Держись, — шепнул он мне в макушку, обнимая одной рукой и накрывая своим плащом, позволяя почувствовать себя защищенной от всего мира.

Я откинулась на его грудь, чувствуя, как слезы все-таки катятся по щекам, впитываясь в ткань его камзола. Но здесь, в кольце отцовских рук, мне впервые за долгие дни было по-настоящему безопасно.

До самого возвращения в поместье никто не произнес ни слова. Братья ехали плотным кольцом вокруг нас, положив руки на эфесы мечей, готовые рубить любого, кто косо посмотрит в нашу сторону. А я просто дышала, позволяя ритмичному стуку копыт убаюкивать истерзанные нервы.

* * *

Следующие дни потекли, как сладкий, густой райский мед. Светлые, напоенные солнцем и покоем, они стирали из памяти мрак имперского дворца.

Я словно вернулась в детство, которое у моей героини было чудесным. Семья окружила меня такой плотной заботой, что иногда становилось трудно дышать, но это было приятное удушье — от объятий, а не от удавки.

Отец и братья соревновались в том, кто сильнее меня побалует. Моя комната превратилась в филиал сокровищницы — шелка, редкие книги, украшения тончайшей работы. А еще сладости. О, эльфийские сладости! Воздушные пирожные из цветочной пыльцы и нектара, тающие во рту засахаренные лепестки, невесомое безе, которое, кажется, делали из облаков. Я ела их, сидя на солнечных террасах, и чувствовала, как вместе со вкусом ко мне возвращается вкус к жизни.

А еще я восторженно исследовала город. Элиантар оказался не просто красивым — он был живым. Мосты, сплетенные из корней, дома, поющие на ветру, водопады, сверкающие радугами… Словно сокровищница, только не в запыленных казематах, а прямо под открытым небом.

Братья таскали меня по ярмаркам, катали на лодках по сияющим каналам, и я смеялась. Громко, искренне. Я училась быть Лириэль — не злодейкой, не жертвой, не интриганкой. Просто девушкой, у которой есть семья и дом.

В один из таких вечеров, когда закат окрасил белые шпили города в нежно-розовый цвет, мы с Йоли пришли в особенное место, о котором братья рассказывали.

Кладбище Воинов.

Оно не было похоже на людские погосты с их мрачными склепами и атмосферой тлена. Это оказался огромный парк на склоне горы, где вместо надгробий росли стройные кипарисы и плакучие ивы с серебристой листвой. Между деревьями, в мягком полумраке, парили сотни и тысячи магических огней, похожих на свечи. Огоньки не гасли от ветра, они просто висели в воздухе, освещая имена павших героев, вырезанные прямо на стволах живых деревьев.

Здесь было тихо и торжественно, но не страшно.

Я медленно шла по аллее, касаясь пальцами коры, чувствуя пульсацию жизни даже в этом месте памяти.

— Красиво, правда? — раздался тихий голос.

Я вздрогнула и обернулась.

На каменном уступе, в тени огромного дуба, сидел эльф.

Он был… удивительным. Ничего общего с теми, кого мне доводилось встречать ранее. В его чертах отсутствовала холодная, отстраненная идеальность, свойственная старейшинам. Напротив, лицо казалось живым, подвижным, с хищным разлетом бровей и едва уловимой насмешкой, затаившейся в уголках губ.

Но сильнее всего притягивали взгляд глаза. Не голубые, не серые, привычные для здешних мест, а цвета мягкого, теплого ореха, в глубине которого плясали золотистые искры.

И он весь был увешан золотом.

Массивные браслеты охватывали запястья, тяжелая цепь покоилась на шее, перстни украшали почти каждый палец. Даже в длинных, заплетенных в сложные косы волосах (золотисто-каштановых, что тоже выглядело удивительно) сверкали драгоценные нити и заколки. Это плетение казалось не утонченно-эльфийским, а скорее варварским, древним.

Он сидел расслабленно, вытянув длинные ноги в высоких сапогах, и разглядывал меня с откровенным любопытством.

— Ну, здравствуй, великая воительница дома Алого Заката, — произнес он, и в его голосе прозвучала та самая бархатная насмешка, от которой по спине бегут мурашки.

Я замерла, невольно выпрямляя спину.

— Вы знаете меня? — спросила осторожно.

Эльф хмыкнул, поднялся с уступа — плавным, текучим движением, выдающим в нем опасного бойца, а не праздного богача — и подошел ближе. Золото на нем тихо, мелодично звякнуло.

— Наслышан, — усмехнулся он, склоняя голову чуть набок и глядя мне прямо в глаза своими теплыми, ореховыми омутами. — О той, что плюнула в душу дракону и оставила с носом старейшин Золотого Листа, говорят в каждой таверне отсюда и до побережья. Ты стала легендой, Лириэль.

Он улыбнулся шире, обнажив чуть удлиненные клыки.

— И, надо признать, легенда вживую выглядит куда аппетитнее, чем в рассказах пьяных бардов.

Неприязненно взглянув на него, напомнила:

— Господин, у меня отец и пятеро братьев, каждый из которых владеет клинком лучше, чем дышит. Постарайтесь следить за словами про аппетит, если вам дорого ваше здоровье.

Его улыбка стала лишь шире, в ореховых глазах заплясали веселые бесята.

— О, я уже трепещу, — мурлыкнул он, ничуть не выглядя испуганным. — Но, полагаю, твоему отцу и братьям сейчас не до моей скромной персоны. У них есть проблемы помасштабнее, чем один восхищенный эльф.

Эти слова задели что-то внутри. Отец и братья оберегали меня, окутывали заботой, как ватой, не позволяя ни единой дурной новости достичь моих ушей. Я жила в сладком неведении, поедая цветочные пирожные, в то время как вокруг, похоже, сгущались тучи.

Любопытство мгновенно вытеснило настороженность.

Я сделала шаг ближе, понизив голос:

— В тавернах обсуждают что-то еще?

Незнакомец перестал улыбаться. Он прислонился плечом к стволу древнего дуба, скрестил руки на груди, и золото на его запястьях снова звякнуло — звук был похож на предупреждающий звон колокольчика.

— Не только, милая леди, — произнес он уже серьезнее. — Твои родные берегут тебя, это похвально. Но глупо держать в неведении ту, кто находится в центре урагана.

Он выдержал театральную паузу, наслаждаясь моим нетерпением, а затем выдал:

— Твой Пробудившийся Дракон не просто идет по следам. Он их опережает. Посольство от Императора Элладора стояло на пороге дворца Владыки эльфов за сутки до того, как твой конь коснулся брусчатки Элиантара.

У меня перехватило дыхание.

— Это невозможно, — прошептала я. — Мы загнали лошадей. Мы шли тайными тропами, мы не останавливались…

— Порталы, Лириэль, — перебил он, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на уважение к врагу. — Император сжег годовой запас магии накопителей, чтобы перебросить своих послов мгновенно. Это демонстрация силы. И одержимости.

Я почувствовала, как холодеют руки. Он здесь. Его воля, его влияние уже здесь, в моем безопасном убежище.

— И что… что они требовали? — спросила я, боясь услышать ответ.

Эльф покачал головой, и золотые подвески в его волосах качнулись, ловя отблески магических огней кладбища.

— О, они не требовали. Драконы не требуют, они ставят условия. Главный посол Империи, лорд Эрмери, если я не ошибаюсь в имени…

— Эрмери здесь?! — сердце екнуло.

— Здесь, — подтвердил незнакомец, внимательно следя за моей реакцией. — И он зачитал ультиматум. Официальная нота гласит, что императрица Элладора, Ее Величество Лириэль, была вероломно похищена заговорщиками из дома Алого Заката.

— Похищена?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Я сбежала! Сама!

— История пишется победителями, девочка, — усмехнулся эльф. — Для Императора ты — жертва похищения. Он великодушно дал Владыке эльфов десять дней на то, чтобы вернуть «похищенную» супругу и выдать преступников — твоего отца и братьев. В противном случае…

— В противном случае? — голос дрогнул.

Незнакомец наклонился ко мне, и я ощутила исходящий от него странный, пряный запах степных трав и раскаленного песка.

— В противном случае Империя сочтет это актом агрессии и объявлением войны. И поверь мне, слухи не врут — Драконья Армада уже стягивается к границам Вечного Леса. Твой муж готов сжечь наш священный лес дотла, лишь бы вернуть свою любимую игрушку.

Я закрыла рот рукой. Война. Из-за меня.

— Отец не отдаст меня, — прошептала я, отчетливо осознавая это.

Эльф хмыкнул, и этот звук был полон скепсиса.

— Владыка мудр, Лириэль. Но Владыка и прагматичен. Дом Золотого Листа давит на него, требуя выдать тебя Дракону, чтобы избежать войны, ведь ты, по их мнению, "меченая". Твой отец давит с другой стороны. А Эрмери ждет во дворце, попивая эльфийское вино и вежливо напоминая, что каждая минута промедления приближает пламя к нашим границам.

Он вдруг протянул руку и, прежде чем я успела отшатнуться, невесомо коснулся золотой пряди моих волос.

— Ты стоишь на краю, принцесса Алого дома. И самое забавное… — его ореховые глаза блеснули пугающим пониманием, — …ты сама не знаешь, кого боишься больше — Дракона, который идет забрать тебя, или того, что ты, возможно, совсем не хочешь, чтобы он останавливался.

Я отбила его руку.

— Вы несете чушь!

— Возможно, — он не обиделся, лишь отступил назад, растворяясь в тенях кипарисов с той же хищной грацией, с которой появился. — Но помни, Лириэль, часики тикают.

Стоящая в отдалении Йоли занервничала, переминаясь с ноги на ногу, но незнакомец уже уходил, растворяясь в тенях кипарисов.

Я понимала, что это безумие. Я знала, что рискую всем — свободой, жизнью, честью дома. Но мысль о том, что Эрмери здесь, совсем рядом, во враждебном лагере… эта мысль не давала покоя.

— Посольство драконов! — крикнула я вдогонку удаляющейся фигуре, молясь, чтобы он услышал. — Где они сейчас?

Незнакомец остановился. Обернулся. В сумерках блеснуло золото его украшений, и я услышала тихий, мелодичный смех:

— А почему бы и нет? Это будет забавно.

Он небрежно щелкнул пальцами, и в мою сторону полетел маленький, пульсирующий теплым светом шарик.

— Следуй за ним… если осмелишься, принцесса дома Алого заката.

И исчез.

Просто растворился в воздухе, словно его и не было.

Я осталась стоять, глядя на зависший перед моим носом магический маячок. Сердце колотилось где-то в горле.

— Моя госпожа… — Йоли, бледная как полотно, подбежала ко мне и вцепилась в рукав. — Моя госпожа, умоляю, не трогайте! Это безумие! Ваш отец…

Я медленно подняла руку.

— Отведи меня к Эрмери, — прошептала я, касаясь пальцем теплого света.

Шарик дрогнул, поменял цвет с золотистого на тревожно-фиолетовый и медленно поплыл прочь с кладбища.

— Не встретиться с ним — вот безумие, — твердо сказала я, глядя в полные слез глаза моей верной служанки. — Йоли, я любила этого человека с юных лет. Он был первым мужчиной, на которого я вообще обратила внимание. И он стал единственным, кто защищал меня даже ценой собственной жизни в Черном лесу. Я должна знать, что он в порядке.

— Но, госпожа моя! — Йоли была в отчаянии, она буквально висела на мне, пытаясь остановить. — Сколь много раз Император манипулировал вами, используя лорда Эрмери? Вспомните! Это же ловушка! Не ходите, прошу вас, добром это не кончится!

Она была права. Разумеется, она была права. Но соблазн был слишком велик, а благодарность к Эрмери — слишком глубока.

— Идем, — приказала я.

Мы последовали за шаром.

Он привел нас к неприметной расщелине в скале на окраине города. Это был тайный ход, о котором, похоже, не знали даже стражи.