Глава 50

Свет в зале приглушили резко, почти без предупреждения, и шум трибун схлынул, будто кто-то накрыл арену плотной тканью. Первые такты музыки прошли низко, глухо — будто сердце билось где-то под полом. Затем ритм расправился, зазвенел, вплёл в себя знакомые народные интонации, но с современным, дерзким звучанием.

Девушки вышли одновременно, широким полукругом, и зал сразу уловил цвет: алые юбки взметнулись волнами, белые блузы засветились под софитами, чёрные пояса подчёркивали линии движений. Шаг — поворот — взмах рук. Юбки послушно летели за телами, создавая ощущение живого огня на площадке. Перестроения шли одно за другим: плотный круг распадался на диагонали, диагонали сходились в хоровод, затем снова расходились, будто дыхание — вдох, выдох.

Ванесса появилась в центре не сразу. Сначала её как будто скрывали — кольцо из танцующих фигур, вращение, игра света. А потом она шагнула вперёд, и музыка изменилась. Вокал вошёл чисто, уверенно, без надрыва, но с силой. Современная песня — да, но в каждом переливе слышался народный мотив, что-то древнее, почти забытое, но неожиданно знакомое.

На её голове красовался небольшой чёрный кокошник — лаконичный, современный, без лишнего декора, — и он странным образом подчёркивал её лицо, делая взгляд ещё глубже. Она пела, стоя прямо, не прячась за хореографию, и танец вокруг неё будто поддерживал голос, подхватывал, усиливал. Девушки сходились к ней хороводом, расходились, снова возвращались, руки взлетали, юбки описывали широкие дуги, и всё это выглядело цельно, выверенно, завораживающе.

Зал взорвался не сразу — на долю секунды повисла тишина, та самая, редкая, когда зрители ещё не успели осознать, что им понравилось. А потом аплодисменты накрыли арену волной. Свист, крики, стук ладоней. Поднимались даже болельщики команды соперников, кто-то хлопал стоя, кто-то снимал на телефон, забыв про счёт на табло.

Давид смотрел молча. Его взгляд не бегал, не цеплялся за детали — он был прикован к ней. К тому, как она держится, как поёт, как не боится зала. Когда музыка стихла и аплодисменты пошли на второй круг, он негромко сказал, не отрывая глаз от площадки:

— Музыка действительно её стихия.

Фобос чуть наклонился ближе, перекрывая шум, и так же тихо ответил:

— Если не сложилось с гонками, можно попробовать по-другому. Стоит организовать прослушивание. Быстро. По-взрослому. Талант у неё есть, ну максимум денег занести кому надо и точно карьера сложится.

Давид кивнул, делая последнюю затяжку и туша сигарету в пепельнице.

— Организуй. Но она не должна знать.

Он чуть усмехнулся, наблюдая, как Ванесса улыбается залу, всё ещё не до конца веря в происходящее.

— Пусть это будет подарком.

Экран вспыхнул слишком ярко, слишком резко, будто кто-то намеренно выкрутил контраст до боли. Шум арены захлебнулся, аплодисменты осеклись на полуслове, и тишина накрыла зал тяжёлой волной. Ванесса остановилась, не дойдя пары шагов до вип-сектора, пальцы всё ещё сжимали перила лестницы. На экране — она сама, чужая и одновременно до боли узнаваемая: растрёпанные волосы, искажённое лицо, чужие руки, грубые, насмешливые голоса.

— Стой, ничтожество! — прозвучало с экрана, и смех был таким же живым, как тогда, в той ночи, от которой она так и не смогла до конца сбежать.

Кадры сменялись один за другим. Толчки. Падение. Глухие удары — без подробностей, но достаточно, чтобы тело вспомнило раньше разума. Камера дрожала, ловила обрывки фраз, лица, тени. Каин в кадре смотрел прямо в объектив — самодовольно, холодно, будто давал урок. Его голос разрезал пространство:

— Трахнуть бы её, да скучно. Сначала в сознание приведите, а потом повеселимся, — спокойный, издевательский, с тем самым ленивым превосходством, которое она знала слишком хорошо. Он говорил о доверии, о глупости, о том, как легко ломаются люди, если нажать правильно.

Зал начал шуметь — сначала неуверенно, потом всё громче. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то встал со своего места. Камеры телефонов вспыхивали, охрана заметалась вдоль проходов, но видео продолжало идти, будто живя собственной жизнью.

Ванесса смотрела, не моргая. Внутри было странно пусто — не боль, не страх. Ярость поднималась медленно, слоями, как жар под пеплом. Не истеричная, не слепая — холодная, плотная, выверенная. Та, от которой не дрожат руки. Та, от которой становится очень тихо внутри.

Она медленно перевела взгляд в сторону вип-ложи. Дверь была распахнута, свет падал ровно. Каин сидел, откинувшись в кресле, и улыбался — той самой улыбкой, в которой не было ни капли раскаяния. Он наслаждался моментом. Демонстрацией. Тем, что, как ему казалось, снова держал её под контролем.

В следующую секунду экран погас.

Тишина в зале стала оглушающей. Потом — взрыв криков, свист, возмущенные возгласы. Кто-то требовал объяснений, кто-то уже доставал телефон, снимая реакцию толпы. Охрана дернулась, переговариваясь по рации.

Давид встал медленно.

Фобос даже не стал задавать вопросов — по выражению лица Давида было ясно все. Сигарета так и осталась нетронутой между пальцами, когда он коротко сказал, не повышая голоса:

— Закрыть випку. Сейчас.

Ярость накрыла её вспышкой — слепящей, гулкой, как удар по перепонкам. Ванесса уже не слышала шума зала, не чувствовала под ногами ступеней, не понимала, где заканчивается она и начинается это жгучее, раскалённое чувство, которое поднималось изнутри, сметая всё. Она ворвалась в випку почти на инерции, резко, без стука, без паузы, будто дверь и не существовала. Стул оказался в руках неожиданно легко — тяжёлый, деревянный, — и она с размаху запустила его вперёд. Он ударил Каина по плечу и задел висок, глухо треснув о стену. Тот отшатнулся, на долю секунды потеряв самодовольное выражение, и в этом коротком мгновении в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

— Ты больная, что ли? — он быстро взял себя в руки, усмехнулся, криво, зло. — Или недотрах сказывается?

Ванесса рванулась к нему, не думая, не разбирая, пальцы сжались в кулаки, тело требовало одного — стереть эту ухмылку, заставить его почувствовать хоть тень того, через что прошла она. Но она не успела. Чужая рука сомкнулась у неё на талии — крепко, но без боли, — движение было отработанным, почти спокойным. Деймос перехватил её легко, будто знал, как именно это закончится, развернул и передал охране. Её удержали, прижав к груди чужие руки, не давая вырваться. Ванесса дёрнулась раз, второй, тяжело дыша, глаза горели, в груди всё дрожало.

Вошли Давид и Фобос, за ними — ещё двое охранников. Дверь випки закрылась, отрезая шум трибун, и внутри стало странно тихо. Давид окинул взглядом помещение, задержался на перевёрнутом стуле, потом на Каине. Его лицо было спокойным — слишком спокойным.

— Ты, как я погляжу, окончательно лишился инстинкта самосохранения, — сказал он ровно. — Выкладывать такое публично… это даже не наглость. Это глупость.

Каин фыркнул, пытаясь сохранить браваду, но в голосе уже сквозило напряжение.

— Да ладно тебе, — бросил он. — Все и так всё знали. Жаль не засняли, как пустили её по кругу несколько раз.

— Нет, — спокойно ответил Давид и сделал шаг вперёд. — Теперь знают все. И не так, как тебе хотелось.

Фобос уже говорил по телефону, коротко, чётко, называя фамилии и статьи. Деймос стоял чуть в стороне, наблюдая, как охрана фиксирует Каина, как с него медленно сползает уверенность. Ванесса перестала дёргаться. Гнев не ушёл, но стал другим — тяжёлым, холодным. Она смотрела на Каина прямо, не моргая, и в этом взгляде не было ни страха, ни слёз.

— Час расплаты, — повторил Давид негромко, и это прозвучало не как угроза, а как сухой итог.

За дверью снова поднялся шум зала, но здесь, в закрытом пространстве випки, всё уже было решено.