Глава 13

Василий Иванович искренне не понимал, почему граф прозвал его Чапаем. Обидного такого слова никто не знал. Наверное, есть такой мудрец или философ, потому что Чапай думает и ему нельзя мешать. Василий Иванович Прошкин тоже любит думать. И осмотрительность много раз спасала и его голову, и подчиненных людей. Но если думать некогда, Василий Иванович действует быстро, жестко и непредсказуемо. Поэтому Чапай мог быть и генералом, граф не уточнял, только смеялся. «И усы, — говорит, — у тебя один в один». Был же генерал Барклай, есть и Чапай. Из одного теста, поди.

Василий Иванович Прошкин ака Чапай

Сто десять конных разведчиков должны разделиться за рекой Русской. Половина идет на Юг, половина на Север. Но Чапай не спешил. По реке живут несколько семейств. Русские мужья и индейские жены. Смышлёные дети гурьбой носятся по двору.

— Откель ты, такой, мил человек? — Спросил сурового вида бородач с малым на руках.

— С Яика, дядя, — ответил Чапай, — нам толмача бы.

— Так они в каждом племени по-своему балакают. Два дня проедешь и нового толмача ищи.

— Хочь на два дня, — кивнул Чапай, — вернусь, сочтемся.

— Обождал бы. Пришлые шиши через горы перевалили да с юками забратались. Говорят, множество их. Наши по лесам да горам уходят, боятся. Да небось, юки к нам через горы не пойдут. Обойдется.

От местных индейцев стало известно, что там, за Береговыми Хребтами с севера движется большой отряд индейцев. Шошоны перешли горы Сьерра-Невада и объединились с племенем юки. Теми самыми, что враждуют со всеми, и никто их не любит. И сейчас настало время мести. Грабят, жгут, убивают. Местные надеются, что отряд пройдет большой долиной на юг и на побережье не позарится. Чапай задумался.

Местные индейцы безобидные, как дети. Особенно племена кашайя, пово и мивок. Ловят рыбу, промышляют зверем. Ружей им никто не дает. Благодать. Единственно, испанские миссии портят им жизнь. И существенно.

Миссия францисканцев, это не светоч веры, а оплот Испании, как рабовладельческого государства. Белые очень жестоко пресекают малейшее неповиновение. Каждый белый носит плетку. Наказывается даже праздношатание. Индейцы — это рабы на плантациях, промыслах, лесопилках. За еду и ночевку в хлеве.

Приход русских многие индейцы восприняли, как надежду на освобождение. И белое население Росса живет почти в полной дружбе с «дикими», за что испанцы русских и не любят. Почти — потому что не все гладко.

Дают о себе знать русские привычки и устройство. Рядом живущих «диких» не трогают. Они и сами охотно работают на ранчах за плату. Но во время уборки рабочих рук не хватает. Тогда устраивают рейды на два-три дня пути. Захватывают индейцев сотнями. Удобней пленить женщин, а мужчины сами приходят следом за своими матерями, женами, дочками, сестрами. И остаются работать. После тяжелой страды на скудной еде многие еле живы. Русские в конце сезона могут даже выдать в награду бусы, рубашку или даже от больших щедрот одеяло.

Что уж индейцы. И своих не щадят на работе. Лет семь назад сбежал из Росса каторжник Прохор Егоров. Его отправили сюда остаток срока отбывать. Такой уж этап сложился. Кому на Камчатке или Сахалине не сиделось, отправляют в Росс. Если и тут не ужился, то на Аляску, на Ситку. Если и там нелады, то на Алеутские острова. И хорошо, если в Уналашку. А то можно попасть и на Крысьи острова. Выхода оттуда нет.

Егоров на Крысьи острова не хотел, а потому сбежал, где теплее. Авторитет у индейцев заимел немалый — выбран военным вождем. И начались восстания против испанцев. Егоров руководил всеми военными операциями. В какой-то Санта-Барбаре взяли власть, а потом и другие миссии разорили. Испанские власти, они же мексиканские, переполошились. Карательные отряды оказались разбиты. И тут на помощь новоиспеченным мексиканцам пришел недавний правитель Аляски М. И. Муравьев. Не только порох и ружья получили мексиканцы, но и поддержку двух кораблей с пушками.

Пока индейцы думали, что делать с победой, начались брожения. Воинский дух иссяк. Время и дипломатия сделали свое дело. Егорова обвинили в предательстве, потому что его же земляки помогают в войне против индейцев, и убили. А сами сдались.

Не помешал бы такой Егоров, думал Василий Иванович и разделяться не спешил.

Казаки прошли Береговые Хребты за день. На второй перед ними открылась долина Сакраменто. Аж дух захватило, настолько прекрасной показалась казакам эта земля. С испанского верный будет перевод — Святые Дары.

Дичи полно. Чернохвостые олени и бизоны. Даже коптить про запас не нужно. Всегда есть свежатина. Места сказочные. Сосны и огромные секвойи. Индейцы поначалу дичились, но видят, что в плен их не уводят, женщин не трогают, и оттаяли.

Через толмача Василий Иванович пообещал, что не допустит более подобного. И что есть теперь заступники. Впрочем, от подношений казаки не отказывались. И о продвижении враждебного отряда узнали за два дня. Но Юки появились неожиданно. Разъезд спугнул десяток «диких» на пестрых лошадях. Потом разведку засекали несколько раз. Думали, что не полезут, разминутся. Ан нет.

Вот на пути посреди открытого поля стоит войско. На вскидку более пятисот всадников с топорами, копьями, луками. Видели мы эти луки. Если бы башкирские или татарские, то другое дело. Но против ружей, все одно, и они не выстоят. А уж индейские дальше сотни сажен не достанут.

Молча стоит воинство в тишине. На чужаков смотрит. Из мустангов хорошие кони, быстрые, выносливые, неприхотливые. Версту за минуту промчат.

На той стороне вождь в роуче из длинных орлиных перьев поднял руку и махнул. Все разом двинулись. С флангов оравы донеслись выстрелы. Есть, значит, несколько ружей. Чапай махнул. Сотня развернулась в цепи.

— А что, робяты⁉ — крикнул Чапай, — граф сказывал, что обезьяны завсегда нападают, если их в большинстве один к семи. Этих менее будет. Много о себе возомнили.

С пятисот метров со стороны противника опять бахнуло с десяток выстрелов. Подпустили на четыреста метров и дали залп. Упало с два десятка лошадей. Пока индейцы разгонялись с визгами и улюлюканием, успели перезарядить. Следующий залп пришелся почти в упор. Более полусотни индейцев рухнуло. Атака сразу смешалась. Полетели стрелы и копья. А казаки открыли бешенную стрельбы из пистолетов. Когда грохот стих, Чапай вытащил персидскую, как бритва острую саблю.

Сотня перепрыгнула через наваленные груды тел и лавой пошла в атаку. Кавказские породы все же быстрей мустангов. И пики длиннее копий. Да и врагов осталась едва ли половина. Их преследовали пять верст, и лишь единицам удалось уйти. Среди трупов оказались два европейца в оборванных одеждах.

К вечеру пришли вожди местных племен с предложениями дружбы, еды и взаимопомощи. Еду, сушеное мясо, взяли. Дружбу пообещали. И пошли далее на восток.

Там, где Американ-ривер бежит с гор Сьерра-Невада и впадает в Сакраменто, казаки встали лагерем. Чапай долго сверялся с картой, нарисованной графом, и заявил: «Здесь будем ставить форт. Половина дальше пройдет до гор».

А до гор один дневной переход. Там нужно сделать пробные промывки и двигать дальше еще два перехода, пока Сьерра-Невада не перевалят.

* * *

Времени в обрез. Бриг «Лис» и флейт «Кальмар» вышли из Росса второго апреля 1832 года. Как ни уговаривал, Алена не осталась. Со мной Гаврилов врачом экспедиции. Кирилл теперь большой военный начальник. Его присутствие обязательно. Под его началом в двести бойцов. Одну пулеметную установку оставили для защиты Росса. Вторую взяли с собой.

Через десять дней я увидел увековеченный на гравюрах Ново-Архангельск. С заросших лесом с белыми вершинами гор туман спускался на русского стиля городок с белеными двухэтажными домами купечества, узнаваемым особняком Баранова, церковью с колокольней, фортом на вершине холма и множеством деревянных изб, поставленных улицами. Ближе к причалу две ветряных мельницы. В бухте стояли два русских судна, американские фрегат и два китобоя, французский бриг. Сновали два десятка лодок. На стапелях закрытые досками три небольших корабля вроде ботов, пока еще без мачт и оснастки.

Мы отсалютовали одиннадцатью выстрелами. Пока устраивались на стоянку к причалу на сваях, встречать сбежался, наверное, весь город.

Фердинанд Петрович Врангель

И, конечно, пожаловал сам барон Врангель и его супруга. Фердинанд Петрович исколол меня усами, троекратно расцеловав и прослезившись. А Елизавета Васильевна с новорожденным на руках подошла к Алене, отчего то смутившейся, тоже с Колькой на руках. Няньки приняли детей, и наши жены обнялись.

Елизавета Васильевна Врангель

— Идемте, Андрей Георгиевич, — взял меня за руку барон, — им есть о чем поговорить и поплакать. Все-таки женская натура не создана для сурового края.

Мы привезли с собой овец, немного свиней, пшеницу, кукурузу, ячмень, соль, ткани, одеяла и полные трюмы персидского оружия для мены. И, как выяснилось, не напрасно.

Власть русских на Ситке ограничивается городком и промыслами. Остальное принадлежит индейцам тлинкитам. Причем совсем неформально. Да даже из проливов между островами, где добывают морскую выдру, наших вытеснили.

Грузам, особенно оружию, обрадовались. Нас угощают лучшим. Пир устроили. Но мне не терпится вникнуть в ситуацию. Барон не стал перечить и рассказал. И она меня ошарашила.

Пятнадцать судов американцев и англичан на постоянной основе вывозят калана, бобров и выдр за год вчетверо больше всего русского промысла. Причем, вывозят именно с территории РАК. Южнее уже американские земли, но там качество меха хуже. Каланы вплоть до Калифорнии встречаются, но ценятся именно местные.

Индейцы-тлинкиты живут на побережье и островах. Торговля мехом- их основное дело. А взамен именно англосаксы поставляют им оружие вплоть до пушек, из которых стрелять индейцы не умеют. И уж, конечно, кинжалы, топоры, наконечники копий и стрел.

После событий 1805 года, когда после побед Баранова война с тлинкитами утихла и перешла с партизанскую, больших битв не было. Но люди пропадают. И иногда партиями. Без оружия даже в лес за дровами никто не ходит. И за пределы Ново-Архангельска выбираются, как на войну.

— На Кавказе проще жить, — помрачнел я, — это тебе не береговые мивок.

И мрачнел все более по мере вникания.

Да, это были совсем другие индейцы. Воевали они много, с вдохновением и имели свою очень эффективную тактику. Ружья им продавали англичане и американцы, но в предпочтении все же ближний бой с холодным оружием. Особенности менталитета: за огнестрельным оружием ухаживать надо, а для этого навыки нужны. Поэтому ружья хоть и имеются, но это больше показатель богатства, чем инструмент войны или охоты. А вот английские тяжелые кинжалы тлинкиты полюбили. Мастерство владения копьем, тоже в Англии сделанном, на высоком уровне. Говорят, хороший тлинкит за один удар двух алеутов может пробить. Луки делают весьма неплохие в сравнении с прочими племенами, но военная тактика массового применения, как у монголов, к счастью, не известна.

Зато есть доспехи. Воины носят деревянные кирасы с костяными пластинами, наручи, наголенники и шлемы в виде звериных голов, Да сверху еще специальные боевые кожаные плащи или рубахи, тоже с костяными а то и металлическими накладками. Слоеное бронирование. Шик моды — панцири из китайских бронзовых средневековых монет.

Настоящая тяжелая пехота! «Держат вдали и пули, и картечь. А пистолетный выстрел с десяти метров не пробивает».

На ближний бой надо еще уметь выйти, поэтому больших сражений с европейцами тлинкиты избегают. А вот засады, налеты во тьме, броски на каноэ проводят мастерски.

Мало того, у них еще и фортификация есть. И если враг давит, то не контратакуют, а укрываются в хорошо отстроенных крепостях.

— Ну как вам такой зачаток цивилизации? — острит Гаврилов, — не предпочтительней ли разгромить из пушек все деревни и базы, чтоб носу не высунули?

— Первый порыв именно такой, — хитро щурюсь я, — так и мы такие же. Разве мы сами не партизанили, как те тлинкиты, только в родной стране? Они же не с пустого места озлобились.

Им было, на что злиться. До прихода русских имелась налаженная торговля не только с соседями, но и с англосаксами. Богатые кланы процветали за счет сбыта меха. А тут русские вломились, как слон в посудную лавку. Промышленники привезли с собой прекрасных охотников-алеутов и бригады каюров — рабов для промысла, набранных из пленных, других рабов и сирот. Как принято стыдливо выражаться в России «в вечное услужение». Индейцы конкуренции не выдержали и стали беднеть.

К тому же русские торговать с ними не собирались, никаких преференций не давали и не обещали. Только самостоятельный забой с дешевой рабочей силой и вывоз пушнины в Россию. Доходы распределялись только кучке должностных лиц компании. Про рабов никто не думал.

И такое социальное устройство тоже не понятно. У самих индейцев рабы имеются, но не так много, и взяты честно в плен. Жизнь в обмен на свободу. У каждого есть свой выбор. Но как понять, когда кучка пузатых промышленников, которые совсем не воины, командует, третирует своих и чужих, а те беспрекословно подчиняются? Тлинкиты даже предлагали помощь в восстании и свержении рабовладельцев. Но рабская натура или плохая экология не дали воспользоваться предложением.

Кроме алеутов, русские привели с собой других давних врагов тлинкитов — кадьякцев и чугачей. Отчего начались постоянные конфликты. И сами русские не стеснялись забирать индейских женщин, насиловать и обращать в наложниц. Индейцы не стерпели.

И вот на такой благодатной почве резвятся английская и американская разведки. Их офицеры возглавляют пиратов, грабят склады, подстрекают к войне индейцев, продают оружие обеим сторонам.

После войны 1804–1805 годов русские прекратили промысел в угодьях индейцев и попытались торговать. И даже разрешили восстановить индейское селение близ Ново-Архангельска. Но обстановка напряженная остается. Подмять индейцев так же, как местных жителей на Кадьяке и Алеутских островах, не удалось.

— И вы считаете, что местные индейцы отличаются от прочих? — Гаврилов сложил руки на груди.

— Мы отличаемся. И пока что проигрываем, — скорбно ответил я.

Рано утром я пошел в индейское селение. Из оружия только кинжал за поясом. Промозглый ветер заставлял ежится. Индейцы в кожаных рубахах и штанах, а то и в одних накидках на голое тело удивленно и настороженно смотрели. Говорили, что многие понимают русский, поэтому я даже переводчика не взял.

Посреди селения из деревянных домов с крышей из длинной дранки ко мне вышел старый, но крепкий вождь с таким гордым и суровым выражением, что хоть обратно поворачивай.

— Я хочу говорить со старейшинами кланов племени тлинкитов, — объявил я.

Сбоку поднырнул проворный индеец и перевел вождю мои слова.

— С Воронами, Орлами или с Волками? — спросил вождь.

— Со всеми.

У тлинкитов три большие группы кланов, фратрии — Вороны, Орлы и Волки. И много мелких. Между ними не всегда мир. Поэтому уточнение со стороны вождя важное.

— Сам ты кто будешь? — взгляд вождя упал на хвост андской лисицы на поясе.

— Я Лис. Но среди моих братьев есть Волки, Медведи, Рыси, — ответил я.

— Ты вождь?

— Я вождь среди объединенных кланов.

Мы почти синхронно развернулись и разошлись.

За неделю мы освоились. Гаврилов с местными медикусами ведет прием пациентов отовсюду. Алена в местной школе провела занятие по естествознанию с упором на травы. А я стараюсь не выдавать чувств и не материться.

Вместо собственной земли, пусть и холодной, мне продали приходящий в упадок бизнес с гигантской социалкой и льготными, прямо пораженческими условиями для конкурентов. По договору скандальные преференции американцам и англичанам дали на десять лет, но что-то мне подсказывает, они не захотят с ними расставаться. И будет война на границах владений с компанией Гудзонова залива, ноты правительств и угрозы. Никаких шансов получить помощь от России у нас нет. И действительно, добро придется делать из зла, потому что больше не из чего.

Через неделю ко мне пришли три индейца и заявили, что меня ждут на соседнем острове.

Чем хорош бриг, так тем, что может идти на веслах. Прекрасное качество для узких проливов и каменистых гаваней.

Как уж меня отговаривал Барон Врангель! До обид и крика.

— Наши промысловые партии приходят без потерь. Радоваться тому надо, а не воду баламутить. Это не испанская колония с безобидными обезьянками в камышовых хижинах, которых в рабство забирают католики.

— Не имею русского терпения, — пожал я плечами, — мне нужна определенность. Либо так, либо сяк.

— Они вам ужо определят! Ладно, корабль при орудиях. Но сколько вас идет?

— Полсотни команды. Полсотни бойцов.

— Одумайтесь, Андрей Георгиевич! — Тряс меня за плечи Фердинанд Петрович, — это же человеческие звери! Во время войны что там крепости с десятками защитников? Сто пятьдесят два человека с ружьями, не последние стрелки, а промысловики. И сгинула партия. Всех вырезали. А самого удачливого промысловика, когда пленили, думаете, к себе переманили? Увольте от индейского милосердия. Пытали из зависти долго и тщательно. Не приведи Господь кому пережить.

— Но у них тоже есть понятия. Когда войну объявляли, сразу же не напали? Нечестно, по их устоям. Дали три месяца на подготовку. Я же не биться, поговорить иду.

— Сами сгинуть решили, — не слушает он меня, — Елену Петровну почто с собой тащите? Такая чудесная женщина, так они с моей Елизаветой Васильевной так сошлись. Такое умиление. Хоть ее оставьте.

— Не останется. Мы с ней одно целое, — погладил я рукоять револьвера.

— Что ж, две сотни соберем и мы. Не для помощи, а чтобы пленных вытащить при несчастливом исходе, — опустил голову барон.

На рассвете мы вышли. Легкий ветер разогнал туман и через два часа перед нами открылась бухта острова. Побережье полно узорчатых каноэ с шестами, флажками, черепами, перьями.

На берегу не менее пятисот индейцев. И неизвестно сколько в глубине острова. Со мной Алена, Кирилл, Алексей Гаврилов и полсотни бойцов.

Шлюпка спущена на черные волны. Ребята налегли на весла. Через десять минут я выпрыгнул на каменистый берег и подхватил жену на руки. Она в коричневом льняном платье, шубке и шапке из куницы.

Толпа расступается перед нами. Взгляды самые суровые. Нас ведут в селение. Деревянные дома поставлены вокруг площади с резными столбами. И на площади встречают нас шаманы. Очень древняя старуха отбросила поддерживающие ее руки и шагнула к нам. Позади нее древний дед с вороней головой над шапкой из перьев.

Старуха подошла ко мне, к Гаврилову, поводила руками. У Алены задержалась и неожиданно хрипло и коротко хохотнула. Затем ее морщинистая рука провела по лицу жены. Но Алена не смутилась. Напротив, прильнула к ладони. Старуха гортанно и протяжно что-то запела. Потом схватила Алену за руку и потянула к столбу с изображениями страшных рож. Под бормотание шаманка бросила что-то на четыре стороны. Индейцы отпрянули от нас назад и в недоумении переговариваются.

К нам подошел шаман в волчьей шкуре. Толмач перевел: «Вам можно пройти дальше. Твоя женщина останется с Великой Матерью».

Я демонстративно положил на камень у столба пистолеты и шагнул вслед за шаманом.

Индейское совещание назначено в длинном здании. Посреди горит очаг. По кругу сидят вожди.

— Что ты хотел сказать, чужой? — произнес, очевидно, главный.

Толмач перевел на всякий случай, но индейцы понимают русский хорошо. Говорят не очень, но некоторые почти чисто. Этому вождю перевод не требовался. И зовут его Красное Копье.

— Я хотел поблагодарить вас за ваше терпение и доброе отношение к пришедшим на вашу землю русским. Мои братья потеряли память и разум. Они стали подчиняться недостойным людям и забыли предков. Но не утратили силу. Из-за этого происходят многие горести в нашей стране и везде, куда они приходят.

Индейцы замолчали. Переговорили. Во взгляде старшего мелькнул интерес.

— И они принесли свои горести в нашу страну. Передай русскому царю, что мы не рабы. Мы останемся свободными или умрем, — негромко проговорил он.

— Так было. Мы тоже свободные. У нас кланы лиса, волка и медведя. И мы купили промыслы у русского царя. Но я не хочу проявлять неуважение к другим свободным людям.

— Так что же ты хочешь?

— Я хочу рассказать вам одну историю.

История была про англичан. Про то, как они пришли в Индию, в Китай, где сейчас наши братья, в Америку. И теперь добрались до тлинкитов. Они будут стравливать нас между собой, а когда мы ослабнем, заберут все себе. И будет как в других странах. Где богатства принадлежат им, а остальные работают за еду и плохую одежду.

— Индейцы не знали огненной воды до приходя англичан, — продолжил я, — разве не мутится разум, у того, кто пьет ее? Разве не ослабляются воины? Но вы еще не все знаете. У тех, кто пьет огненную воду, рождаются слабые дети. Пройдут поколения и о славе великих воинов будут вспоминать только в песнях, если будет, кому петь эти песни.

Индейцы зашумели. Я попал в точку. Распрей на фоне пьянки стало в разы больше. И вождям лишняя головная боль ни к чему.

— Русский царь более честный, — продолжил я, — он не метит в ваших детей, в ваше будущее. Он даже передал в наши руки промыслы и земли кадьякцев и алеутов, чтобы мы жили свободно. И я отменю рабство, рабов на этой территории. Все охотники будут получать деньги или потребное. Никого не будут принуждать.

— Достойное дело, — кивнул вождь, — но при чем здесь мы?

— При том, что не уйдем с этой земли. Но и ссориться с вами не хотим. Мы знаем, что русские отобрали часть ваших промыслов, и считаем это неправильным. Но и отдавать не можем, потому что на наше место придут англичане.

— Неужели в ваших землях нет лисиц и бобров? — Подал голос вождь клана Ворона, — неужели белым людям нечего носить?

— Есть. Но дело в торговле. И в моде. Как у вас все предпочитают красный цвет, даже ружья американцы продают с красными прикладами, так и каланы притягивают богатых людей. А нечего носить китайцам.

Калан не бобр, а зверь из семейства куньих, только приспособлен к морской жизни. Не так хорошо, как тюлени. Но зато мех его уникален — ровный, сантиметра два-три, не более, очень густой и мягкий. И настолько плотный, что не намокает, что важно при дожде. Равных нет по красоте и прочности. Особенно ценен старый «седой бобер». Именно из него бобровый воротник, что «морозной пылью серебрился» на плечах Евгения Онегина.

Здесь одна шкура калана стоит двадцать рублей товаром неважного качества, но дорогого. Если сдает алеут. То есть зависимый северный крепостной. А если индеец, то уже около ста рублей. И все равно возьмут, потому что на Дальнем Востоке России продадут уже за сто пятьдесят рублей денег. И купят там товара на триста и более местных рублей. А не возьмешь, заберут американцы.

В Европе калана уже сдают за четыреста рублей, но лучше в Китае, где берут по пятьсот. Это средняя цена. Некоторые особо большие шкуры идут и по тысяче серебром. Крепостной в России стоит в среднем двести рублей. Такая вот экономика. Но серебро из Китая хорошо, а чай лучше. За пятьсот рублей можно взять сто пятьдесят килограмм лучшего чая, а в России продать уже за девятьсот. Таким образом, шкурка, добытая алеутом, поднимается в цене раз в пятнадцать.

Но не одними каланами живы. Основной предмет скупки простой речной бобр. Это универсальная валюта для обмена с местными и материальной оценки чего угодно. Конечно, размер имеет значение. От шестидесяти копеек за маленького до двух рублей с полтиной за большого. В Европе и Китае такой большой бобр уйдет за сорок серебром. Такое же соотношение с выдрами, черно-бурыми и рыжими лисицами.

Эту экономику я и рассказал вождям.

Здесь велика потребность в одеялах, тканях, особенно миткалевых, топорах, гвоздях, полосовом железе. Табак и вовсе является валютой. Его фунт стоит полтора рубля в шкурах. Но тлинкиты предпочитают вирджинский, а не черкасский с Украины. И мы не конкуренты американцам. Товары их отменного качества, а не «бросовые для обезьянок». Корабли бостонских верфей качества недосягаемого, хоть и без роскоши устроенные. Команды кораблей — суровые профи.

Табака мы закупили еще в Мексике. Ткани из Китая и Персии. Не считая всего остального.

Вожди задумались, а я предложил покурить. А заодно раздали подарки — одеяла, отрезы, топоры, порох. Очень понравились персидские копья. Каждый вождь захотел по два. Мы не жмотились. Вождю я поднес персидский лук и колчан со стрелами. Глаза Красного Копья загорелись, но, как и положено индейцу, лицо не дрогнуло. Все гурьбой повалили пробовать.

Красное Копье наладил тетиву. Вложенная стрела пахнет нездешним пряным запахом. Мышцы вождя вздулись. Лук скрипнул. И зазвенела спущенная тетива. Стрела вошла в большой щит, прошила на сквозь и застряла в сосне. Персидские луки вызвали неописуемый восторг.

Напряжение переговоров спало. Индейцы поняли, что речь не идет о мести или объявлении войны. Да еще и подарки понравились. Настроение изменилось. Краснокожие оживились и занялись приготовлением к обеду. В традициях индейцев такие мероприятия праздновать. Когда устраиваются торги на русских кораблях, то в первый день ничего не покупают. Сначала пляшут, поют, лезут на корабли угощаться рисовой кашей с патокой. А уж на следующий день начинается обмен. Причем индейцы торгуются люто. Куда там персам или китайцам. А уже после сделки требуют еще и прибавки — истак. И получают. Традиция такая. На дорожку дарят им табака покурить или пожевать.

А я пошел искать Алену.

Наши на улице мирно беседовали с аборигенами. Алена оказалась неподалеку. Но узнал я жену не сразу. Возле ног довольной до нельзя шаманки сидела беловолосая моя красотка в индейском платье лосиной скобленой кожи с бахромой и вышивкой. Лицо раскрашено красной краской и белыми точками. Шаманы кланов сидят кружочком.

Я подошел, поклонился шаманке и с улыбкой указал на Алену.

— Жену верните.

— Это теперь наша дочь, — ответил один из шаманов, — она такая же как мы, только белая. Но это не беда.

Серьёзное заявление. Шаманы отдельная каста и очень влиятельная. Вождя можно поменять, а шаман сам решает, кого ставить за себя. Но тем не менее, Алена поднялась и шепнула мне на ухо: «Все хорошо. У меня свои вербовки и комбинации. Они одобрят сотрудничество с тобой. Решай смело». И я решил.

После сытного обеда из мяса, печеной репы и картошки индейцы устроили совещание. Да, они выращивают и репу, и картошку. Научились у русских. И даже продают на обмен. Эту приготовили для нас специально.

Устроили совещание и мы.

— Резать нас не будут, — сделал вывод Кирилл, — что нам-то с ними делать? Я так и не понял.

— Вся Российско-Американская компания не поняла, — хекнул я, — смотри сам. Алеуты берут зверя много и охотятся северней. Но там климат плохой, порты никуда не годятся. Места унылые. Котиков много, но они дешевы. Бобра речного мало, а он тут основной товар.

— Зато каюров использовать в пять раз дешевле выходит.

— А ты думаешь, они не понимают, что их обижают с сравнении с индейцами? Понимают, но сила за русскими. Да еще и в рабство кредитами загоняют. Одежда в долг под добычу, оружие, еда, припас. После сезона еще и должен остается. Такой порядок тебя устраивает?

— Нет, Андрей Георгиевич, такой не устраивает. А чем индейцы помогут?

— Алеуты молодцы, но на чужой земле сейчас. Внутренней правоты нет за ними. А у тлинкитов есть. И не могут их русские нагнуть. И американцы не смогут. Но убьют большинство втихаря, а остальных, кто не сопьется, в узде держать будут.

— Нечто с американцами воевать?

— Надо, так и воевать, — прищурился я, — но лучше контролировать на правах хозяев. Нужно нечто вроде биржи устроить. И индейцев настропалить, чтоб мимо никто не торговал.

— Так их придется в долю брать, — развел руками Кирилл.

— А и возьмем. Это лучше, чем биться за кусок, жить врагами и в конце концов все потерять.

— С чего это потерять?

— Американцы и англичане на месте не стоят.

Полторы тысячи южнее морем американцы основали порт в устье полноводной реки Колумбии. Так себе порт. Но если по Колумбии подняться на двести километров, то среди лесов и гор уже лет семь строится форт Ванкувер с удобными причалами, складами, факториями. Там штаб-квартира северо-западного колумбийского отделения Компании Гудзонова Залива. И он уже конкурент Ново-Архангельска. А там еще тысячу южнее и наш форт Росс.

После обеда мы собрались снова. Главный вождь произнес речь.

— У нас нет больших батов, чтобы переплыть океан. Что ты предложишь, вождь клана Лисов?