ГЛАВА 12

Перед выходом из спальни, Бора натянул мне на ноги подобие уличных меховых сапожек, только ниже и легче, а плечи накрыл тончайшей, но поразительно теплой шалью, старательно расправив ее на спине, чтобы полностью укутать.

— Здесь сквозняки… я думаю, — деловито объяснил он. — Ты же не привыкла.

И это при том, что сам он покинул комнату в тонкой рубахе и босым.

Едва мы вышли, сразу же столкнулись с парнем, по виду чуть моложе Ронра, который прошмыгнул в спальню, неся в охапке аккуратно уложенные наколотые дрова. Я не заметила там камина или печи, так что проводила его немного озадаченным взглядом.

— Как ты, Зимри? — спросил его Бора. — Не скучаешь по матери?

Мальчишка фыркнул, задирая конопатый нос, но я уловила крошечную вспышку грусти в его светлых глазах.

— Да, небось, я не грудник, чтобы за мамкину юбку держаться, Предводитель, — нарочито заносчиво ответил он, но когда мой муж немного укоризненно покачал головой, чуть сник и пробормотал: — Скучаю, но мне пора становиться взрослым мужчиной, а ей начать жить наконец для себя, а не для нас, охламонов.

Главный анир только кивнул, одобрительно стиснул разок плечо парня и повел меня дальше.

К сожалению, только стоило нам спуститься вниз, Друза тут же появилась снова. Явно сторожила появление Бора и металась перед лестницей, злясь все больше. Мой собственный гнев вспыхнул, но разгореться ему с прежней силой я не позволила, а тяжелая рука Бора, нежно обнявшая мои плечи, очень мне в этом помогла.

Друза встала посреди короткого коридора, перегораживая дорогу, и мне показалось, что свое и без того полностью открывающее плечи платье она спустила еще чуть ниже, так что создавалось впечатление: дерни самую малость вниз — и оно просто свалится с нее под ноги.

— Я желаю поговорить с тобой, Бора. — Хоть глаза ее и оставались наполнены яростью, голос на удивление звучал мягко, я бы даже сказала, она почти мурлыкала, особенно произнося «желаю» и имя моего мужа, растягивая и беспардонно искушая, словно бесстыдно тыкала в наличие между ними интимности, мне до сих пор недоступной.

— Говори, — сухо ответил мужчина.

— Здесь? — задрала она правую бровь так высоко, что я бы не подумала, что такое возможно, и прямо глянула на меня, откровенно указывая на помеху, с ее точки зрения.

— Можно и за общим столом, мы с Греймунной очень голодны с дороги, — безразлично пожал плечами Бора, и я удивилась, услышав, как из его уст прозвучало мое имя. Всегда его считала грубоватым в произнесении, а у моего мужа вышло что-то рокочуще воркующее.

Друза прищурилась, шагнув к нам слишком уж близко и впиваясь глазами в лицо моего супруга.

— Хочешь говорить при ней? Не пожалеешь ее?

Кончик моего языка зачесался ответить нахалке, пусть и не слишком подобающе аристократке, но так, чтобы она в следующий раз подумала, стоит ли проявлять ко мне подобное пренебрежение, но Бора вдруг взял меня за руку, которую я, оказывается, сжала в кулак и, поднеся ее к губам, мягко поцеловал, почти насильно разжимая пальцы.

— На самом деле, я с тобой говорить не хочу вообще, Друза, — с прежней невозмутимостью возразил предводитель. — Но ты ведь испытываешь определенные трудности с восприятием слова «нет», так что сообщи мне сейчас все, что хотела, мне от жены скрывать нечего.

— Это тебе-то нечего скрывать? От чужачки? — презрительно фыркнула противная женщина, и вот тут анир окатил ее таким взглядом, что, видимо, даже ее дурной злости не хватило, чтобы дразнить его дальше.

Она осеклась, потом дернула головой, эффектно встряхивая роскошными волосами, и продолжила явно не о том, что едва не вырвалось: — Опомнись, Бора, хватит между нами глупостей! — Тон ее поменялся мгновенно, становясь ласковым и просительным, а длинные ресницы захлопали, будто сдерживая готовые сорваться слезы. — Я все поняла, ты уже достаточно отомстил мне, любимый. Пора нам обоим остановиться! Пожалей и нас, и эту девочку, ведь она потом страдать будет ни за что.

Бора с пару секунд смотрел на нее пристально, и в груди противно потянуло от его странной неподвижности, но он мотнул головой и неожиданно рассмеялся, но не весело, а как-то холодно.

— Да уж, в чем тебе никогда было не отказать — это в потрясающей уверенности, что весь мир вращается вокруг твоей неотразимости и капризов, — произнес он без раздражения или пренебрежения, совсем без всякого выражения, эмоций, лишь констатируя факт. — Я никогда не опустился бы до мести женщине, а тебе мне и вовсе мстить не за что.

— Я выбрала не тебя прежде и ушла недавно, а это, — она ткнула в меня, — твоя месть!

Сказано это было тоже исключительно для меня, уж понять такое моего жизненного опыта хватило.

Бора вздохнул, посмотрел в потолок, будто она его бесконечно утомляла, опустил голову и поцеловал меня в висок, шумно потянув носом. Пусть я и чувствовала себя отвратительно, являясь невольным свидетелем этой беседы, но отчего-то гнев осел.

— Ты не ушла, мы расстались, — отрезал мой супруг и шагнул вперед, увлекая и меня. — На этом все, конец.

— Не расставались! — рявкнула женщина нам в спины. — Я давала тебе время одуматься и понять самому, что за ошибку совершаешь и что можешь потерять. Но теперь я вернулась!

— Прекрасно, Гиса по тебе скучала, — не оборачиваясь, бросил Бора, выводя меня в зал с большим столом, уже полный воинов, что рассаживались на длинных лавках перед рядами многочисленных кушаний, смеялись и переговаривались с женщинами, которые разливали пенный напиток по их кубкам.

— Никакого «все» и конца между нами не будет, любимый. Никогда, — ядовито прошипела вслед Друза. — Ты ведь сам этого не допустишь.

— Можно мне в этот раз сидеть не у тебя на коленях? — спросила тихо, оглядывая окружающее пространство.

— Ликоли, если ты из-за…

— Нет-нет, — поспешила заверить нахмурившегося мужа. — Эта женщина, ее наглые заявления и отвратительное поведение не имеют к этому отношения.

Много чести ей будет открыто психовать и вообще показывать хоть какую-то реакцию, в данный момент у меня больше претензий к Бора, что просто не одернул ее жестко и не указал нахалке ее место.

Но, с другой стороны, есть куча всяких «но». Поведи он себя нарочито грубо при мне с женщиной, тем более с той, с кем делил прежде постель, с той, что родила ему ребенка, и это был бы повод подумать, не ждет ли меня через какое-то время такое же отношение.

Вот ведь странная двойственность: сама я была в какой-то момент готова плюнуть на достоинство и воспитание и откровенно нахамить ей, но поступи так мой супруг, и это, к моему стыду, принесло бы мгновенное мелочное удовлетворение моей, оказывается, ревнивой натуре, но потом и задело бы.

Только совсем дура может безоговорочно верить в то, что если мужчина в угоду твоему самодовольству грубит женщине, с которой так многим связан, то ты вся такая исключительная и та же судьба тебе однажды не уготована.

В конце концов, теперь-то я в курсе, что по местным законам не обладаю никакими особыми правами законной жены и, судя по расплывчатой формулировке Бора «все будет зависеть от тебя», вполне могу их и не обрести. Кто сказал, что я однажды не окажусь на месте Друзы? По крайней мере, вижу, что взашей, как надоевшую игрушку, меня никто прочь не выкинет.

Ну да, благородный предводитель аниров, потеряв интерес, отпустит меня просто на все четыре стороны устраивать дальнейшую судьбу на свое усмотрение в чужой стране, откуда мне ходу уже нет. Вот откуда эти мрачные и гадкие мысли сейчас?

— Красавица моя, я просто млею от того, что знаю: под этой твоей сдержанностью скрывается настоящее дикое пламя, — прошептал Бора мне на ухо, подводя к столу. — Друза наболтала кучу всякой чуши, и я понимаю, что совсем не думать об этом у тебя не выйдет. У меня бы не вышло. Однако я сказал правду: наша с ней история в прошлом, все, что есть ныне, — это крошка Гиса.

Бора подхватил меня на руки, и я уже подумала, что он пренебрежет моей просьбой и опять водрузит на свои колени. Но вместо этого он усадил меня одну во главе стола в большое кресло, потом аккуратно сдвинул его чуть в сторону и, отойдя на секунду, вернулся с табуретом без спинки, пристраиваясь рядом.

Моргнув недоуменно, я посмотрела на него, после обвела взглядом всех присутствующих, ожидая осуждения или просто шока от того, что, получается, выжила их предводителя с его места за столом, но, похоже, это никого не волновало особенно. Хотя краткими любопытными взглядами нас удостоили. Сделай нечто похожее мой дядюшка Окнерд, и это был бы едва ли не конец света и грандиозный скандал.

— И еще тебе следует запомнить, Ликоли, кое-что, — продолжил Бора нашу беседу как ни в чем не бывало. — Ты и я и то, что будет между нами, если судьба милостива, абсолютно иное, не то, что было у меня прежде с другими. И это не моя попытка принизить их, чтобы подобраться ближе к тебе с помощью лести. Всего лишь правда, и со временем ты поймешь разницу.

Хотела бы я все четко понимать уже сейчас, но и от слов супруга уверенность и спокойствие вернулись, отодвигая пока мысли о шаткости и неопределенности моего положения.

— Ты почему не сказал, что отдельного места для меня тут не предусмотрено? — тихо спросила, нарочно уходя от неприятной и малопонятной для меня пока темы, и кивнула на его табурет, на котором такой огромный мужчина выглядел немного комично, не теряя при этом ни капли своей привлекательности и грозности вида. — Там сидеть полагалось бы мне.

— С чего бы это? — поднял удивленно брови Бора и указал на спинку и подлокотники, окружившие меня, будто я была в глубоком гнезде. — Тут тебе ниоткуда не надует, так что все правильно.

Потянувшись к столу, он поставил перед нами обоими приличных размеров миску с каким-то белым и густым, очевидно, соусом, придвинул поближе еще несколько тарелок с парующими странными кусочками теста разной формы и вручил вилку.

— Сейчас научу тебя есть мое самое любимое блюдо — ушки, — с лучезарной, завораживающей меня улыбкой сообщил супруг и, наколов один из кусочков теста, окунул в соус и поднес к моему рту: — Пробуй. Прям сразу в рот, целиком!

Я послушалась, захватывая новое блюдо губами и подержала во рту, привыкая к мягкому, чуточку кисловатому вкусу соуса.

— Жуй, — скомандовал Бора, резко осипнув и не отрывая глаз от дерзкой капли, что медленно потекла по моему подбородку. Ужас, как неловко. Чем бы вытереть? — Я так хочу слизать это, но, боюсь, ты подавишься.

Последнее было сказано без всякого юмора и скорее отдавало скрытым томлением. Именно таким было ощущение, прокатившееся от самой моей макушки, на которой, кажется, зашевелились волосы, до низа живота и дальше до кончиков пальцев.

Стремительный импульс, что действительно чуть не заставил подавиться и оставил тянущее чувство внутри. Как будто я чего-то хочу очень-очень сильно, вот только понимание, что же это, все еще дико пугает меня и вынуждает усомниться в собственной нормальности. Ибо жаждать заполнить эту пустоту, что и порождает странные ощущения, точно зная, что это больно, совсем уж противоестественно.

— Тебе понравилось, Ликоли? — спросил Бора, все так же на отрываясь от созерцания моих губ, и осторожно вытер соус вышитой салфеткой, внезапно напомнив мне, что я в процессе поглощения пищи, а не посреди познания своих неправильных желаний и порывов.

Я стала усиленно работать челюстями, прислушиваясь к новой смеси вкусов мяса, теста, специй и соуса, и кивнула. Необычно, но вкусно.

— Хорошо, — немного скрипуче сказал Бора и тоже взялся за еду, поворачиваясь к своим воинам. — Кушай теперь сама, а то до добра это не доведет нас. Не прямо сейчас уж точно.

«Ушки» оказались с разными начинками, где-то чувствовалось больше трав и даже привкус терпковатых ягод в смеси с фаршем, разнились и сорта мяса, насколько я могла разобрать, но чем больше ела и привыкала, тем сильнее мне нравилось.

Застольные беседы становились громче, женщины, подав еду, сели среди мужчин и все вели себя непринужденно и весело, но я нигде не заметила откровенной развязности мужчин, каких-нибудь неуважительных фраз или прикосновений, хотя жесты и открытые объятия или краткие поцелуи некоторых пар и смущали меня, но при этом и притягивали взгляд необычайной аурой между партнерами. Поразительная смесь невинности и чувственности царила между ними, почти осязаемая уверенность, что все это не только в порядке вещей, но и хорошо, правильно, некое перманентное физическое заверение во взаимной привязанности и нежности.

Еще мне бросилось в глаза, что никто не стал вскакивать и расшаркиваться при виде предводителя — нас встретили исключительно дружелюбными кивками. Особого обслуживания тоже не наблюдалось, и вообще создавалось впечатление, что любое проявление подобострастия здесь не принято, при этом от меня не ускользнула атмосфера безусловной уважительности к моему супругу среди его людей. Чтобы прочувствовать это совсем не требовались показательные поклоны и бесконечное угодливое кудахтанье, как принято при дворе моего дяди.

Бора до конца трапезы следил за мной, не то чтобы совсем украдкой, но и не давя пристальным вниманием, явно давая мне время на наблюдение за окружающими. Выждав немного после того, как я, наевшись досыта, полностью погрузилась в созерцание, супруг молча предложил мне свою руку и, пожелав своим людям «ночи без тревог», повел наверх.

Уже на первых ступеньках мое сердце стало ускорять удары, лицо — опять греться, а вены наполнились одновременно робостью и предвкушением. Я сглотнула и тут же сжалась от того, насколько это почудилось громким и очевидным, несмотря на шум, еще доносящийся из зала. Бора покосился на меня чуть настороженно.

— Тебе нечего бояться, Ликоли, — сказал он, погладив мою ладонь в своей большим пальцем, и я вздрогнула от этого простейшего движения. — То, что мы теперь в нашем доме, вовсе не значит, что правила между нами поменялись. Там, за дверями нашей спальни, мы будем обнаженными, но ты не станешь от этого беззащитной.

Я кивнула, сочтя за благо умолчать, что не один только страх сейчас разгоняет мою кровь, и как раз это и поднимает мое волнение на новый уровень и вносит сумятицу в мысли.

Раздеваясь, я отвернулась от Бора — все же смотреть на него в этот момент еще не была готова. Но отсутствие прямого визуального контакта никак не помогло справиться с трепетом, что все настойчивей захватывал меня. Всего лишь шуршание ткани за спиной, знание, что он точно так же снимает одежду, но сильнее всего воспоминание о нем, таком раскованном и естественном в собственной наготе, заставили мой пульс грохотать, а голову кружиться настолько, что я побоялась упасть и схватилась за спинку кресла перед собой.

— Ликоли? — тревожно спросил Бора, и его дыхание коснулось моей макушки и подобно потоку теплой воды скатилось на оголенные плечи и спину. — Ты здорова? Дорога слишком утомила тебя?

О, Даиг, он стоял так близко, что волоски на его торсе щекотнули возле моего позвоночника, и я обмерла, не понимая себя. Разум требовал отстраниться, мышцы же потянуло от порыва, наоборот, откинуться назад, к нему. Трусливая мыслишка соврать, что действительно разбита и не готова к чему бы то ни было, искушала меня пару мгновений, но я прогнала ее. Что бы меня ни ждало, лгать, тянуть время, жалко прятаться за нездоровьем не собираюсь!

«А может, дело тут вовсе не в гордости и смелости, Греймунна, и тобой руководят совсем иные мотивы?»

— Со мной все хорошо. — Голос вышел ломким и тихим.

— Пойдем помоемся? — предложил Бора и указал на дверь в дальней стене, которую я прежде не заметила.

Едва переступила порог, как замерла в недоумении, уставившись на почти точную копию моей личной ванной комнаты в Гелиизене. Зеркала, золоченые краны, раковина из розового полупрозрачного велина, яркие изразцы на стенах — все это было скопировано до мелочей, вот только вместо моей изящной ванны на вычурных ножках здесь посреди помещения располагалась огромных размеров деревянная кадка, в которую следовало забираться по небольшой лесенке. В ней без труда могло разместиться двое таких великанов, как Бора, и еще бы место осталось. Рядом располагалась небольшая топка, в которой потрескивали дрова, и от нее под эту кадушку-ванну уходила сложная система труб. В приличных размеров комнате царили интенсивное тепло и влажность, витали ароматы трав и дорогих ароматических масел.

— Ты всем довольна? — спросил предводитель.

— Не ожидала… такого, — удивленно заморгала я, отмерев.

— Я уже говорил: тебе вовсе не придется отказываться от всего, что доставляло тебе комфорт и удобство и что ты любила, Ликоли, — ответил Бора тихо.

— Спасибо. — Должна ли я сейчас обернуться и обнять его? Поцеловать снова? А почему нет, ведь у меня даже горло перехватило и от очередного подтверждения, что не просто он сидел тут дома, дожидаясь, пока меня доставят ему как трофей, игрушку, каприз победителя, думал обо мне, моем удобстве, пытался угодить и позаботиться.

Развернувшись, я приподнялась на цыпочках, порывисто прижалась губами к его щеке и только один удар сердца спустя поняла, в каком мы оказались положении. Мои соски прижались к его мощной груди, отчего от них по телу во все стороны брызнули обжигающие ручейки, просачивающиеся прямо к сердцу и сквозь него с сумасшедшей скоростью, а живота коснулась напряженная мужская плоть. Шарахнуться назад было бы так просто, и именно такой импульс возник первым, но в этот момент горячая твердость у моего пупка дернулась, оставляя на коже влажный след, и мое нутро сжалось, будто отзываясь на этот рывок, да с такой силой, что я выдохнула шумно, опускаясь на пятки и создавая этим шокирующее трение между нами.

Ощущение от краткого скольжения в местах, где мы соприкасались, напоминало ожог чрезмерной сладостью, но не на поверхности — со скоростью молнии его жар просачивался вглубь, вытворяя невообразимые вещи с моим сознанием и нервными окончаниями. Как безумная или опоенная дурманом, я прижалась к Бора чуть сильнее, не в состоянии постигнуть, что же такое испытываю, опять поднялась на носочки, судорожно захватив легкими его запах, и от новой прострелившей молнии внутри опустилась в прежнее положении, только гораздо медленнее, ловя каждый незнакомый отголосок. Что же это такое?

— Сделай так еще раз, Ликоли, если желаешь увидеть, как твой муж изольется рекой, словно не способный сдержаться мальчишка, — пробормотал Бора сипло, и только тогда я наконец заметила, как рвано он дышит, и удосужилась взглянуть ему в лицо, выплывая из омута настигших меня без всякого предупреждения впечатлений.

Смысл его слов дошел до меня не сразу, ему пришлось пробиваться сквозь плотный туман, тягуче-сладкой пеленой окутавший мой разум. В невозможно голубых глазах свирепствовал

голод, тяжкий, изнуряющий, зверский, обещающий поглощение безжалостное, не способное оставить от меня хоть что-то, и это заставило вернуться из мира странного безумия и понять, что и сама я хватаю воздух жадно и трусь, словно бесстыдная девка об абсолютно голого мужчину, который не скрывает своего вожделения. Пресветлая, ты вдруг лишила меня всех мозгов?

— Прости! — отшатнулась от мужа, и как только еще мои волосы не вспыхнули от того жара, что прилил к моим щекам!

— Извиняться ни к чему, жена моя долгожданная. — Бора немного наклонился ко мне, будто преследуя своим дразнящим шепотом, но при этом и не подумав коснуться хоть пальцем. — Если таково твое желание, я буду счастлив его исполнить.

— М… мое желание? — в замешательстве уставилась на него.

— Да. Желаешь увидеть, как легко можешь заставить меня пролить семя? Тебе даже рукой шевельнуть не придется, Ликоли, а я уже обращусь в поток половодный.

— Я не… — торопливо начала и тут же осеклась. «Не хочу?» Как бы не так! — Я не знаю.

Бора приподнял брови и наклонил голову чуть набок, а в его глазах появились лукавые искры. Пресветлая, как же я, должно быть, забавляю его своей неосведомленностью. От осознания этого к поджаривающему меня изнутри смущению добавились еще и раздражение, и решимость не выглядеть смешно.

— И как же нам узнать? — тихо спросил супруг.

— Просто попро… попробовать. — Я резко, не глядя вниз, опустила трясущуюся руку к его напряженной плоти и тут же отдернула и осеклась, когда Бора дрогнул и шумно вдохнул или, скорее уж, подавился воздухом от моего неловкого прикосновения.

Наш контакт длился лишь мгновение, но то, как ощущался мужчина там… это изумило, и я стиснула ладонь в кулак, сохраняя и мысленно изучая это впечатление. Жесткость внутри, и подвижная нежнейшая кожа снаружи. Словно кто-то нагрел почти до воспламенения великолепный рунаэсский бархатистый фродр и обтянул им основание из стали. Поверхностная мягкость взывала ко всему во мне, провоцируя коснуться еще, узнать больше, но вот твердость основания сразу же напомнила о дискомфорте и боли в собственном теле, и я невольно вздрогнула, не зная, как заставить себя продолжить, и это, видимо, не ускользнуло от Бора.

— Нет, Ликоли, попробуем-ка мы по-другому, — подмигнул он мне и повел к парующей ванне-кадке.

Я взобралась по лесенке первой, краснея от пристального, осязаемого взгляда супруга, и не смогла сдержать громкого стона-вздоха наслаждения, погрузившись в горячую воду по грудь. Анир последовал за мной, и оказалось, что эта ванна внутри снабжена еще и скамеечками для сидения. На одну из них и сел Бора и протянул мне руку.

— Иди ко мне, жена, — позвал он.

Я приблизилась и хотела сесть на его колени боком, как тогда на праздничной трапезе, но он покачал головой и потянул, вынуждая взобраться лицом к лицу. Садиться обнаженной на него само по себе было испытанием для меня, но вот так… Стоя на коленях на лавке, с бесстыдно распахнутыми бедрами над тем самым местом, что должно было вторгнуться в меня… Это случится прямо сейчас? Ему надоело ждать?

— Тш-ш-ш-ш, Ликоли. — Бора обхватил ладонями мои щеки, и только тогда я поняла, что трясусь всем телом. — Просто опустись, ничего сверх этого не прошу.

Хоть голос его звучал мягко и успокаивающе, я заметила, что в ярких голубых глазах свирепствует буря.

— Прости, что со мной вот так, — пробормотала я, снова чувствуя себя униженной, никчемной, не той, кого стоило бы желать… любить. За что? Я не могу даже дать своему мужу то, что наверняка он с легкостью получал от любой нормальной женщины. Той же Друзы.

— Ты не будешь извиняться! Уж не за такое и не тогда, когда мы голые! — рыкнул Бора слишком неожиданно после только что звучавшей нежности, что я, сильно вздрогнув, поскользнулась коленями и плюхнулась на него.

Мое лоно в таком положении прижалось к основанию его плоти, и все тело от макушки и до поджавшихся судорожно пальцев ног пронзила шокирующая огненная вспышка. Я уставилась на мужа, который стремительно раскинул свои сильные руки и сжал края ванны, словно срочно нуждался в чем-то, за что можно держаться. Или удерживать себя от чего-то?

Анализировать это я моментально перестала, когда его крепкий, подобно древесному, ствол дернулся между нами, а Бора быстро откинулся спиной на бортик и сдвинулся чуть ниже подо мной. Возникшее от этого трение окончательно ошеломило меня и выбило все остатки равновесия, связные мысли. Охнув, я вцепилась в его широкие плечи, иначе бы точно свалилась из-за сокрушительной дрожи, промчавшейся по телу. Ничего и близко такого я не испытывала прежде.

Едва первая вспышка затухла, я ощутила, как все нутро заныло и сжалось от этого, как от потери. Мое тело взывало о повторении этого ошарашившего опыта? Да, совершенно точно так и было. Я уставилась в лицо супругу, ища в его выражении хоть какую-то подсказку, понимание, что происходящее нормально. Но, похоже, он не собирался ни подсказывать, ни подталкивать меня, лишь глядел из-под полуопущенных век тяжко, голодно, поглощающе, дыша рвано и сипло и сжимая руками края бочки, так что толстые доски потрескивали. Он предоставлял мне самостоятельно решить, как и что возможно здесь и сейчас между нами, отдавал мне все права и контроль, дарил время и шанс познавать все для себя в том темпе, с которым я могла справиться, и мое сердце наполнилось благодарностью за это.

Потянувшись излить эту благодарность в поцелуе, я всхлипнула от новой волны потрясающего давления, появившейся в центре моего тела. Забыв на полпути, по какой причине я начала это движение, просто шевельнула бедрами смелее и захлебнулась в стоне у самых губ Бора. И повторила это чуть увереннее, получив в награду сбивающее с ног своей остротой удовольствие, внезапно усиленное ответным стоном мужа и мощной дрожью, охватившей его.

— Еще, Ликоли, — взмолился он, и я послушалась, ведь и сама возжаждала еще и еще.

Стала скользить по его пульсирующей в ритме нашего, казалось, общего пульса, плоти, уже никак не сдерживая своих вскриков, терлась там внизу самым чувствительным местом, ноющими сосками о мужскую грудь, жадными губами о его губы. Это стало подобно восхождению или преисполненной дикого азарта погоне, и награда мне пока была неизвестна, но уже невыносимо желанна. Остановиться чудилось равносильно падению на камни с высоты, опомниться, не достигнув вершины, — невозможно, запретно, смертельно, и я впилась в мужа уже ногтями, потому что держаться пальцами было недостаточно, и ускорилась, подгоняемая хриплыми прерывистыми «еще-еще-вот-так-вот-так» мольбами-приказами супруга, как вдруг он содрогнулся всем огромным телом и, откинув голову, издал долгий гортанный стон, судорожно выгнулся мне навстречу, поднимая на себе, лишая мои колени опоры и усиливая давление между моих ног до запредельного, и в низ живота ударила огненная вспышка много-много сильнее предыдущих и воспламенила всю мою кровь без остатка, подожгла каждый уголок тела и молниеносно испепелила разум.

Я воспарила или испарилась вовсе, сказать бы ни за что не могла, меня как будто и не осталось, но страшно от этого не было, было хорошо. Так хорошо, как никогда прежде, как я и не могла себе даже представить, что, возможно, лучше всего что знаю. И сиплый шепот Бора, прерываемый его тяжелым дыханием и легкими поцелуями по лицу делали это лучшее еще прекраснее.

— Мать Великая, Ликоли, сколько же я дней провел в мечтах увидеть твое лицо, пылающее в страсти. Сколько ночей иссушал себя, как мальчишка, фантазируя о том, что стану причиной твоего удовольствия. Это только начало, жена моя, только начало, а я уже получил больше, чем мог загадать.

Ох, а я-то сколько получила! Моя бедная головушка такого и вместить-то не способна сразу, и поэтому я, смирившись и не желая лишаться потрясающих отголосков, что раз за разом пробегали по мне, положила ее на плечо супруга и обвисла на нем.