ГЛАВА 13

— Как себя чувствуешь? — спросил через какое-то время супруг, мягко поглаживая мои ставшие похожими на жесткие пружинки во влажном воздухе волосы.

Я не знала, что ему ответить, в голове царила удивительно умиротворенная пустота, а тело казалось отяжелевшим и в тоже время легким, будто и не моим вовсе, сытым, как ни от какой пищи прежде и одновременно опустошенным в самом лучшем смысле из всех возможных.

— Потрясающе, — прошептала я в ответ. — Но мне невыносимо хочется спать. Это ничего?

Подарившая мне удивительные впечатления твердость исчезла сейчас, но все равно там, между моими ногами все оставалось слишком чувствительным, и я поерзала, продолжая изучать собственные ощущения, на что Бора прореагировал опять резким вздохом и осторожно чуть отодвинул мои бедра по своим коленям, садясь прямее.

— Лечь спать на данный момент — прекрасная идея, Ликоли, но если еще немного покрутишься вот так — и мое мнение изменится с точностью до наоборот, — тихо рассмеявшись, сказал, и начал набирать воду горстями и поливать мои плечи и шею.

— Почему?

— Хм… Потому что обязательно и непременно начну уговаривать тебя продолжить и посмотреть, что еще интересного сумеешь обнаружить и сколько удовольствия получить, обходясь одними прикосновениями.

То, что я забавляю его своей неопытностью, уже почти не смущало меня и уж точно не злило. Неожиданно понимание, что он искушен много больше меня, стало вызывать желание постигнуть и узнать, а не краснеть от стыда и отворачиваться. Вот только… нет, не стану я думать о том, в постелях скольких женщин он приобрел свой опыт и что потом. Лучше двинусь по пути познания.

— А-а-а разве… м-м-м… ты не получил… — Я невольно посмотрела вниз между нашими телами, но колыхавшаяся и бликовавшая от нашего дыхания вода мало что позволяла увидеть. — В общем, ты разве не достиг кульминации?

Да, кажется, могу собой гордиться, сумев подобрать нужное определение.

— О, поверь, жена моя, я получил и сполна, но что эта кроха перед моим желанием к тебе? Твое удовольствие — пища для моих глаз и души, настолько восхитительная и роскошная, что совершенно невозможно насытиться ее полностью.

Алмер никогда не требовал повторения в тот же день. О том же парении, что позволил испытать Бора, и вовсе речи не шло. Что творилось со мной рядом с первым мужем от его поцелуев и ласк в одежде можно было сопоставить лишь с легким щекочущим ветерком, по сравнению с тем ураганом, в котором закружил меня Бора.

— А я смогу… ну, то есть… это можно делать часто? — воззрилась я на супруга изумленно.

— Так часто, как только пожелаешь и сможешь выдержать! — разулыбался Бора.

— Когда мы попробуем еще? — выпалила и тут же вспыхнула, заметив мгновенно сверкнувшую жаркую вспышку в глазах анира.

Бора откинул голову и покачал ею, начиная смеяться уже в голос, и этот смех был таким искренним и счастливым, что я тоже просто не могла удержаться от широчайшей улыбки.

— Ликоли-Ликоли-Ликоли, — практически пропел он, — как же ты искушаешь меня! Каждым словом, взглядом, вопросом, румянцем, дыханием! С самого первого мгновения, когда растрепанная, разгоряченная и ослепительно сияющая почти влетела на своем кузнечике в моего Дуиля! Правда, сначала я испугался за тебя едва не до смерти, а потом пришло время бояться за свое здравомыслие и того, что хотел сотворить в ту же секунду.

— И чего же ты хотел?

— Воплотить в жизнь еще один совсем нехороший обычай моих предков, который не одобрял сам, — усмехнулся Бора и осторожно поставил меня на ноги на дно кадушки.

— Он, должно быть, неприятный какой-то?

— Поверь, несколько минут, глядя на то, как ты удаляешься от меня, я абсолютно не мог вспомнить, почему же считаю его настолько плохи. — Бора потянулся куда-то за пределы ванны, достал пушистую мочалку и поднял брови, вопрошая, разрешу ли себя помыть, и я с охотой кивнула, уже окончательно поглощенная любопытством. — Раньше, когда мужчина загорался вот такой же бешеной и внезапной страстью, как я к тебе, или, скажем, очень долго не мог получить от желанной женщины хоть какой-то знак внимания, он дерзко, прямо на глазах у всех похищал ее. Естественно, за ними посылали погоню, но если рискнувший был достаточно удачлив, силен и изворотлив, то он уходил от преследования.

Бора начал нежно водить по моей коже, не делая ничего провокационного, но мне снова становилось жарко.

— Убежав и унеся с собой свою желанную, этот наглец поселялся с ней где-то очень уединенно и приступал к соблазнению. Выбрасывал или прятал их одежду, трогал и ласкал ее при любой возможности, заботился, кормил всем лучшим, демонстрируя, какой он удачливый охотник и добытчик, говорил о своих чувствах, и так до тех пор, пока она ему не уступала. Тогда спустя время они возвращались к людям уже парой.

— Уж прости, но для меня это дико как-то звучит, — подергала я себя за мочку уха. — Это же насилие чистой воды! А если у девушки нет и не появится намерения принимать его нахальные притязания, она что, становилась его невольницей навечно?

Рука Бора остановилась, и он задумчиво прикусил краешек нижней губы.

— Понимаешь ли, Ликоли, у моего народа есть множество поверий, которые утверждают, что наша богиня Иласки ни за что не накажет ни женщину, ни мужчину страстью неодолимой силы, если взаимность в принципе невозможна. Влечение, влюбленность, обычное стремление к близости — это одно, а вот настоящая одержимость, притяжение, с которым нет и не может быть сил бороться, — совсем другое.

Я готова была возразить ему, у меня было множество доводов, но вдруг Бора настороженно уставился в сторону двери и предостерегающе поднял палец.

Из нашей спальни послышались тяжелые шаги, и кто-то крикнул, зовя предводителя, отчего я тут же прикрыв грудь, шмыгнула ему за спину.

— Не волнуйся, никто не войдет сюда, — бросил мой супруг и, опершись на край кадушки, просто перекинул свое тело наружу и быстро скрылся за дверью. Мужские голоса обменялись буквально парой невнятных фраз, и он вернулся, помрачневший и даже, я бы сказала, раздосадованный.

— Как же сейчас не время оставлять тебя, Ликоли, — проворчал он и оставил краткий поцелуй на моем плече, перегнувшись в ванну, что его рост позволял без труда. — Хотя это время никогда не наступит для меня.

— Ты уезжаешь?

— Да, но вернусь так быстро, как смогу.

Бора отошел в угол, взял на лавке кусок сложенной мягкой ткани и развернул его.

— Давай, жена, выбирайся из ванны. Ты совсем недавно болела, устала с дороги, да еще и пережила первую усладу своего тела. — От его последних слов меня кинуло в жар. — Так что я ни за что не оставлю тебя без присмотра в воде. Еще уснешь.

Я послушалась и, встав на скамеечку, присела на бортик, собираясь перекинуть ноги, но супруг накрыл мои плечи тканью и легко снял на пол.

— Ногам не холодно? — Нахмурив брови, он стал бережно обтирать меня с головы до ног. — Ткань не грубая? Здесь достаточно тепло?

У меня отчего-то защипало в носу и в глазах от того, с какой серьезностью он интересовался такими, по сути, мелочами. Так вел себя со мной в детстве лишь отец, вечно беспокоясь о сотнях вещей, частенько даже до невыносимой навязчивости. Конечно, всю жизнь меня окружали слуги, готовые угодить и тоже старающиеся обеспечить удобством и комфортом, но очень скоро я поняла, что они делают это исходя из своих рабочих обязанностей, а не по доброте душевной или из искренней привязанности ко мне.

И да, был момент, когда я им жестоко и беспочвенно мстила за это, ведя себя как настоящий невыносимый ребенок и подросток, защищенный от любого наказания положением от рождения. Надеюсь, они не ненавидят меня до сих пор за те выходки и гадкие поступки. А сейчас мне вдруг ужасно захотелось знать, почему Бора такой со мной. Что для него эта усердная забота обо мне? Какая-то блажь, некое выражение чрезвычайной ответственности, которую он проявлял по отношению ко всем, или же все по-настоящему? То есть он же мне не родной человек, чтобы относиться действительно с душой, но и ничем не принужден, не имеет выгоды, ему и милым или сколько-то вежливым быть со мной не обязательно, куда же я денусь, веди он себя хоть как. Так с чего все это?

— Ликоли! — окликнул он, сменив уже влажную простынь, которой вытирал меня, на сухую, и, укутав, поставил-таки на лавку. — Так и думал, что ты уже на ходу засыпаешь. Сосредоточься еще на секундочку и посмотри на меня.

Да я и так на него пялилась, мой стыд куда-то временно улетучился от вида его огромного, поблескивающего каплями воды тела. Бора подошел к печке, открыл дверцу и закинул туда несколько поленьев, которые лежали тут же рядом аккуратной стопкой.

— Это станет потихоньку тлеть до утра, и у тебя будет теплая вода, чтобы умыться. Но утром нужно будет еще положить дров, чтобы здесь все не выстывало. Если обещаешь мне, что сумеешь не обжечься и не занозить руки, делая это, то я не стану просить никого позаботиться о тепле, и никто не потревожит тебя в нашей спальне, пока сама не решишь ее покинуть.

— Бора, ну серьезно, я же не совсем неумеха и беспомощная! — вяло возмутилась я. — Могу делать все те же вещи, что и другие нормальные люди, и не разбиться или не искалечиться при этом! Или все дело в моем происхождении? Думаешь, я вообще не приспособлена к самым элементарным вещам и не способна на простейшую работу?

Муж вздохнул тяжело, приблизился, взял меня завернутую в ткань на руки и понес из ванной комнаты прямиком в кровать.

— Греймунна, я веду себя так вовсе не для того, чтобы задеть тебя, а потому что на самом деле не знаю о тебе и твоих жизненных навыках почти ничего. — Строго сдвинув брови, он укрыл меня одеялом до подбородка и старательно подоткнул его со всех сторон. — Но даже если бы ты была самой умелой женщиной в мире, я бы все равно оберегал тебя от всего. И ни о какой работе и речи не идет и никогда не будет идти, Ликоли. Ты мне женой приехала быть.

Он наконец быстро обтерся сам и стал торопливо одеваться.

— А что входит в обязанности твоей жены?

— Любить меня или хотя бы очень стремиться научиться это делать. — Он вроде бы весело подмигнул мне, но что-то было очень серьезное за этой показной легкомысленностью.

— Но, надеюсь, ты не подразумеваешь под этим…

— Позже, Ликоли! — властно оборвал он меня, натягивая сапоги. — Я вернусь, и мы все это станем обсуждать, пока все не выясним для обоих.

Поцеловав меня в висок, он буквально вылетел из комнаты, оставляя наедине с мыслями. Значит ли это его «любить», что мне все же отведена участь некоей постельной игрушки, тщательно оберегаемой от всего диковинки, у которой нет никаких прав и власти за пределами спальни? Или он меня видит каким-то беспомощным и безмозглым созданием, которому для жизни достаточно просто кучи нарядов, дорогих украшений, комфортных условий и своевременной ласки? Тогда я уж и вовсе питомец, а не жена или любовница.

Сон сморил меня где-то в процессе размышлений, которые при всем количестве вопросов и неприятных предположений, были пронизаны странным светом и не вызывали тяжести на душе.

Проснулась я все так же в прекрасном настроении. Первым же делом, даже не одевшись, пробежала по достаточно прохладному полу в ванную, подкинула дров, не обжегшись, не оцарапавшись и не сломав ни одного ногтя, между прочим, чрезвычайно гордая собой умылась и вскоре покинула комнату.

Но стоило мне только появиться на верхней лестничной площадке, как какая-то девушка заметила меня и, развернувшись в сторону бокового коридора, закричала:

— Ронра-а-а!!!! Проснулась!

Парень быстро появился и рванул вверх по лестнице ко мне. Ну вот, у меня тут надзиратель, охранник или гид?

— Осторожнее, кресса Греймунна, тут очень круто. — Краснея, парень протянул мне руку.

Не первое, не второе и не третье, а все три сразу. Няньку ко мне муж пристроил, выходит.

— Крайне признательна за заботу, онор Ронра, — сказала я, стараясь максимально подчеркнуть дружелюбие тона, невзирая на смысл. — Но я как-то передвигалась прежде по лестницам без посторонней помощи и весьма успешно, учитывая, что дожила-таки до этих лет.

— Не онор, — запунцовел парень и опустил яркие глаза. — Просто Ронра, кресса Греймунна.

— Тогда и не кресса, а просто Греймунна, — улыбнулась ему я, отчего он судорожно вдохнул. — У нас же ведь не может быть большой разницы в возрасте? Сколько тебе лет?

— Пятнадцать. — Ничего себе детинушка вымахал, я думала минимум семнадцать. — И дело не в возрасте.

— А в чем?

— Воины, что ходили с отцом в ваш край, говорили, что такие, как вы, ровней себе мало кого считают. А нас, аниров, и вовсе дикарями неотесанными зовете.

Вот тут уже пришло время краснеть мне.

— Ты имеешь в виду аристократов? — пробормотала я, отводя в свою очередь взгляд, хотя и среди простолюдинов мнение о соседях мало отличалось. — Тут все дело в том, что об анирах никто ничего толком не знает, а еще в том, что вы сильные и вас боятся. Вот и придумывают уж что-нибудь.

Вспомнила собственное презрительное фырканье, мысленно и вслух, об их народе и стало окончательно стыдно. Снова в разуме зашевелился вопрос, как и чем я могла приглянуться Бора, ведя себя откровенно отвратительно.

— А вы… ты… Греймунна, еще считаешь нас дикарями? — стрельнул в меня глазами Ронра.

— Нет, больше нет, — не кривя душой, призналась я. — Но многое мне еще непонятно из того, что о вас уже увидела, отличается от привычного, и думаю, я вообще толком еще о вас не знаю. Но варварами вряд ли смогу считать когда-либо снова.

— Ну, кое-что поправимо. — Кажется, парень стал меньше смущаться. — Спрашивай обо всем, а я расскажу о том, что уже можно.

— Очень интересная формулировка. Раз так, расскажи мне о себе, — рассмеялась я, и в этот момент мой живот забурчал от голода, а из-за угла стены внизу выглянула та самая девушка, что позвала Ронра, окинула нас любопытным взглядом и снова исчезла. Послышалась возня и смешки.

— Идем, — кивнул молодой анир вниз. — Нужно тебя покормить, а об отце и матери я могу тебе рассказать, пока ты ешь.

— Я не… — запнулась, снова смутившись. Нет, хитрец и манипулятор из меня никакой.

— Да брось, Греймунна, я молод, а не туп, — подколол Ронра, ведя меня вниз. Быстро он осмелел, однако. — И тебе нечего переживать по поводу моей матери. Они с отцом сошлись ненадолго давно, как только он в возраст вошел, а она старше была, и я получился. А потом мама встретила Оуда своего. Я с ними жил до десяти лет, отец приезжал только, а когда пришло время становиться воином, к нему переехал.

Мы спустились и прошли в трапезный зал, что был сейчас совершенно пустым. Ронра подвел меня к тому же самому креслу во главе стола и предложил сесть.

— Я сейчас скажу, чтобы подавали поесть или сам принесу, — шагнул он в сторону коридора, откуда мне послышалась тихое хихиканье.

— Погоди! А что, все уже поели? Я буду одна завтракать? Поздно встала?

Вроде бы за окном раннее утро.

— Вообще-то, — немного замялся парень, — здесь все едят только когда предводитель и воины дома. Да и то не всегда.

— А где обычно?

— На кухне у Нарги, — кивнул парень в сторону коридора. — Не у всех же выходит в одно время.

— А почему тогда мне там нельзя? — полюбопытствовала я.

Ронра заморгал на меня недоуменно.

— Ну ты ведь… это ты… и на кухне… — пробормотал он. — Ты гостья и… и… тебе хоть когда-то приходилось есть на кухне? Бывать там?

О, Даиг! Кем меня тут считают? И так уж они не правы?

— На кухне я бывала, поверь, особенно в детстве. Правда, был там от меня один вред и помехи, но с того времени я немного выросла и поумнела, так что обещаю не нанести большого ущерба, — подмигнула я парню, отчего он снова залился краской.

— Ну хорошо, — сдался он. — Идем на кухню. Но учти, Нарга — строгая женщина и считает кухню исключительно личной территорией.

Сказав это, он покосился на меня, будто ждал какой-то особой реакции на это.

— Учитывая, что я на этой территории бесполезна, то претендовать на нее не собираюсь, — легкомысленно пожала плечами, но тут мы поравнялись с несколькими девушками, судя по всему, теми самыми, что хихикали раньше. — Но прошу тебя запомнить и донести до всех: я тут не гостья. Я жить здесь намерена и, смею надеяться, долго.

Ронра чуть поотстал после этого моего горделивого и нахального заявления, потом фыркнул и догнал.

— Знаешь, Греймунна, тебе не только по поводу моей матери переживать не надо, — зачем-то шепотом сообщил он и толкнул передо мной тяжелую двустворчатую дверь, пропуская в огромную кухню.

Посередине ее царила поистине гигантских размеров дровяная плита, делающая помещение очень жарким, по правую руку от меня находились столы, над которыми рядами висела начищенная до зеркального блеска утварь, размерами соответствующая самой кухне, стояли бадьи с водой, у дверей — аккуратная стопка дров почти под потолок. По левую руку, подальше от второго входа, ведущего, очевидно, во двор или в кладовые, тоже располагались столы, но на этот раз с лавками. Тут, видимо, и ели местные обитатели, когда не было особого повода собраться в трапезной.

Пока я глазела, задняя дверь распахнулась и ввалились двое парней с полными ведрами в руках, а следом практически вплыла высокая и статная пожилая женщина. Волосы ее были под косынкой, взгляд острый и совсем не дружелюбный обследовал меня с головы до ног.

— Здравствуйте, уважаемая! — не обращая внимания на ее неудовольствие, открыто улыбнулась я. — Не могла бы я попросить вас о завтраке?

Юные аниры так и застряли с ведрами, а Ронра шагнул вперед, словно защищать меня собирался. Меня что, прибьют поварешкой за то, что вломилась без разрешения? Глядя на лицо дамы передо мной, на секунду я так и подумала.

— Че ж просить-то, — наконец произнесла она холодно низковатым голосом. — Приказала бы, все бы живо подали в трапезную иль даже и в спальню.

— Разве я без ног, чтобы не сумела бы сама прийти и попросить? Разве тут у всех хлопот и без меня недостаточно?

Постояв еще с полминуты, повариха фыркнула и указала на стол слева, в самом углу.

— Садись, накормлю. Чего же не накормить, — проворчала она. — У нас тут голодных не бывает.

Может, мне и чудилось, но атмосфера в кухне стала немного легче. Усевшись у окошка, я еще продолжала разглядывать утварь, но тут передо мной появилась здоровенная расписная глиняная миска с чем-то напоминающим рассыпчатую коричневатую кашу, поверх которой горкой лежали, похоже, жареные овощи.

— Нарга, ну куда в нее столько! — возмутился Ронра.

— Пусть есть! Вона кака мелка — из-за стола толком не видать! — категорично отрезала женщина и, развернувшись, приказала парням, глазеющим на меня: — Чего зенки свои растопырили! Дуйте в погреб за маслом, мукой да грибами! Обед скоро, а еще тесто не сотворено!

Мальчишки торопливо вылили воду в кадки и умчались. После этого она с необычайной грацией уселась на лавку напротив и уставилась пристально и неотрывно, будто намерена была надзирать за тем, чтобы я съела все до последней крошки.

Внезапно дверь, за которой скрылись аниры, порывисто распахнулась и в помещение влетела Друза.

— Нарга, завтрак подай! — рявкнула она, таким тоном, будто владела тут всем.

— А я тебе в подавальщицы не нанималась, — ответила вмиг помрачневшая пожилая женщина, не соизволив и головы повернуть в сторону нахалки. — Сама себе наложь.

Друза сверкнула глазами на повариху злобно и тут заметила меня, сидящую в углу. Ронра рядом сразу напрягся и подобрался, я же, натянув маску невозмутимости, села прямее некуда и принялась за еду. Вкус был совсем незнакомый, очень насыщенный, но не отталкивающий.

— Очень вкусно! — улыбнулась я женщине напротив, в то время, как Друза приближалась, словно подкрадывалась, пялясь не отрываясь, и еда еле лезла мне в горло, если быть честной. — Как называется это блюдо?

— Значит, чужачке подаешь, а мне переломишься, старая? — процедила возле нашего стола бывшая пассия Бора. — Мозги уже ссохлись, раз не видишь, кому тут услуживать надо на самом деле?

— Уважаемая Нарга, а у вашего народа не принято здороваться, встретив кого-то впервые за день? — поинтересовалась, останавливая очередную ложку.

— То ядрица томлена с жареными губами, — указала на тарелку узловатым пальцем стряпуха. — А здравия желать оно, конечно, принято, чай не дикие мы.

Повернувшись к Друзе, я натянула на лицо уже совсем не добрую улыбку.

— Доброго дня, — приветствовала я ее. — Чужачка, как вы изволили выразиться, является супругой хозяина этого дома, а кто, собственно, вы, чтобы требовать каких-то привилегий и особого услужения?

Лицо Друзы исказилось, она подалась вперед, злобно прищурившись, а Ронра тут же вскочил, нависнув надо мной и глухо пророкотав нечто предупреждающее.

— Я та, кого он любил всю свою жизнь, пришлая девчонка, и та, с кем он останется в итоге, когда ему надоест играть в тебя как в новую игрушку. Мужик как ребенок — пока незнакомо, блестит да по-другому пахнет, готов забавляться, рядить да угощать. — Вызывающе выпрямившись, она уставилась на меня, как на грязное пятно на скатерти. — А как надоест — выбросит и не вспомнит. Нутро-то никуда не денешь, оно его всегда обратно ко мне тянуть будет, а я всегда приму и приголублю.

— Судя по всему, о том, что женщине пристало иметь чувство собственного достоинства или достаточное количество здравого смысла, чтобы не унижаться, преследуя мужчину, отвергшего ее, вы никогда не слышали? — подняла я одну бровь, хотя видит Пресветлая, чего же мне стоило не дрогнуть от слов стервы. — Но выставлять себя посмешищем или нет — ваше личное дело. А вот называть собственного предводителя, взрослого мужчину и чужого супруга едва ли не слабоумным, незрелым и неспособным точно знать, что за женщину он хочет видеть рядом, — уже прямое оскорбление ему.

— Да что бы ты понимала о таком мужике, как Бора, девчонка! — презрительно зашипела Друза, однако отшатнувшись.

— Вы правы, мои познания о мужчинах в принципе не слишком обширны, в отличие от ваших. Но о тех из них, кто обладает властью, я кое-что знаю. Например, то, что они обычно сами решают, кого желают видеть в качестве собственных жен, подруг и даже любовниц. Если бы онор Бора отводил хоть одну из этих ролей вам, меня бы здесь не было, — отрезала я, прекрасно осознавая, на какую шаткую и незнакомую почву встаю, не изучив до конца ни местных порядков, ни своего положения. — А теперь, не могли бы вы избавить нас от своего присутствия и дать завершить трапезу спокойно?

— Смеешь гнать меня? — взвилась она.

— Ни в коем разе, — безразлично пожала я плечами. — Из пояснений мужа я поняла, что любая вдова, к коим и вы относитесь, имеет право на кров и пишу в его доме. Это так?

Вопрос я адресовала не ей, а Нарге и Ронра.

— Так, — кивнула повариха и едко добавила: — А в ответ на его защиту и гостеприимство те платят ему сердечной благодарностью и заботой о его воинах. Готовят там, стирают, да обшивают парней, у кого своих женщин пока нет.

— Как замечательно! — с преувеличенным оптимизмом отозвалась я. — А что из этого делаете вы, Друза?

— Я родила ему дочь! — выплюнула она.

— Очень милая девочка, — согласилась с чрезмерной, пожалуй, легкостью, которой не ощущала. — Где она сейчас, кстати, что-то я ее не вижу с вами, а такой малышке рано оставаться без присмотра.

— Она со своими няньками, но тебя это не касается, чужачка! — огрызнулась наглая баба, краснея.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь: вы не только не считаете нужным должным образом отвечать какими-то полезными действиями на гостеприимство моего супруга, но еще и отвлекаете других, способных делать это уважаемых дам, взваливая на них заботы о своем ребенке?

Зарычав как-то абсолютно не по-человечески, Друза испепелила меня взглядом, развернулась и понеслась прочь.

— Тебе не выиграть! — рявкнула она.

— А я играю? — невинно похлопала я ресницами, вопросив оставшихся после громкого хлопка дверью.

Ронра сдавленно хрюкнул и закрыл лицо руками, а стряпуха посмотрела на него вроде строго, но в глазах блеснули смешинки.

— Пойду-ка я принесу тебе сладкого узвару, девушка, — сказала она и ткнула пальцем в Ронра: — А ты гляди в оба, пока отец не вернется.