ГЛАВА 15

Меня немного удивило, что при отсутствии предводителя и большинства воинов почти все лошади на большой конюшне оказались на месте. Выходит, куда бы Бора и его люди ни отправились, они двинулись пешком? Значит ли это, что они где-то совсем недалеко?

— Ронра, а насколько далеко отправился отец? — Ладно, если мне не полагалось знать куда, по какой причине и как надолго, то, может, с «далеко ли» повезет?

— К болотам, — лаконично ответил парень, заглядывая вперед меня в широкий средний проход конюшни и только после этого пропуская.

Исчерпывающая информация, конечно, учитывая, что я понятия не имею, где болота.

К сожалению, этот мой визит к лошадям стал расстройством. Анирские гривастые скотинки взирали на меня почти так же недоверчиво и неприветливо, как и местное население. Любые мои попытки войти в денник, потрогать, почистить мохнатые в зиму шкуры, энергично пресекались Ронра, и никакие мои заверения, что я прекрасно умею обращаться с лошадьми, знаю язык их тела и самонадеянно не позволю причинить себе вред, не срабатывали. Все, что мне, по мнению парня, полагалось, — это выхаживать туда-сюда по усыпанному сенной трухой проходу и умиляться: «Ой, какие лошадки!» Само собой, о проездке и упоминать сейчас не стоило.

Но и на это времени было отпущено всего ничего, потому что десять минут спустя в пустое прежде помещение ворвался с горящими глазами приземистый, сильно хромающий пожилой анир и глухо буркнув: «Доброго дня!», стал молча ходить за нами по пятам, следя за каждым моим движением. Ну хоть поздоровался, и на том спасибо.

Настроение стремительно портилось. Сжав зубы, я ускорила шаги, обгоняя мужчин, и остановилась у крайнего справа денника в самой глубине конюшни, где было маловато света, и приблизила лицо к кованой решетке.

— Греймунна, осторожнее! — метнулся ко мне Ронра, синхронно с конюшим, который странно охнул.

В тот же момент прямо перед моим носом лязгнули зубы громадного жеребца, что, оказывается, и занимал это стойло, и если бы не толстые прутья, от моего лица могло мало что остаться. В отличие от всех других местных лошадей, этот бесноватый был абсолютно вороной, такой, что в полумраке дальнего угла помещения его и рассмотреть было сразу невозможно. И вылетел он оттуда на меня прямо как живое воплощение шараака, будто хищником был, а вовсе не конем. Не удовольствовавшись одним броском, вороной, злобно ощерившись, щелкнул зубищами еще раз, и еще.

Ронра схватил меня за локоть, но я, проигнорировав это, огрызнулась на коня:

— Не смей! Ишь ты, пугать меня, поганец, удумал! — почти выкрикнула я, ни капли не отстранившись от решетки и ощущая внезапный прилив азарта.

Сразу вспомнилось, что Орег, когда попал ко мне, вел себя практически так же. Бросался, грозил, силился напугать и вынудить оставить его в покое.

Не получив от меня привычной, очевидно, реакции, шарааков жеребец совсем разбушевался. Стал сначала молотить то одной, то другой передней ногой в дверь денника, отчего та вся мощно содрогалась, а после и вовсе развернулся и впечатал с двух задних ног. Не закончив, он закрутился волчком по ограниченному пространству, то и дело снова и снова налетая на разделяющую нас перегородку, я же стояла недвижимо, глядя на его буйство, и толком и не слышала, что говорили мне все это время Ронра и конюший.

— Как давно его не выводили? — спросила, когда наконец буян унялся и отошел вглубь собственного мизерного пространства, продолжая тяжело дыша, гневно сверлить меня черными глазами.

— Так пару месяцев уже! — недовольно проворчал мужик. — Он же во какой буйный. Его потом всем миром только кольями да вилами обратно загонять.

Глянув на пол, поняла, что и не чистили у бедняги, пожалуй, столько же. Он мне таким высоченным и показался, потому что под ногами у него был толстенный слой навоза и не приглянувшегося сена.

— Как зовут его?

— Никак! Бешеный, да и все!

— А чей он?

— Отцовский. У Свирепых отбил, — ответил теперь Ронра, но конюший наградил его строгим взглядом, и парень сразу заторопился: — Греймунна, пойдем уже домой.

— Я вернусь завтра, с угощением, — сказала я почти такому же трофею, каким являлась сама. — И ты будешь ждать меня, большой сердитый парень.

— Станешь так меня снова пугать, Греймунна, я тебя больше ни за что сюда не поведу, — ворчливо выговаривал мой нянь на обратной дороге.

— Так теперь я и сама знаю куда идти, — поддразнила его я, вызвав недовольное сопение, но оно тут же прервалось, когда плотный белый ком хлопнул ему прямо по уху.

А через долю секунды такой же врезался в мое плечо. Не то чтобы больно, но довольно чувствительно. Развернувшись, я увидела группу ребятишек лет пяти-семи, в руках у которых были еще такие же снежные шарики, и они их явно намеревались использовать по назначению — для обстрела. И глядели они при этом исключительно на меня, так что, выходит, Ронра прилетело по чистой случайности.

— Я вам сейчас таких наваляю! — рявкнул удивительно зычным голосом мой сопровождающий, и дети, резко поменявшись в лицах, побросали свои снаряды и бросились с визгом наутек.

Реагируя на их крики, из главного дома выскочило несколько женщин, и мне прямо глаза захотелось закатить от того, какими взглядами они зыркнули в мою сторону. Да-да, плотоядная чужачка хотела сожрать ваше потомство! Ох, Даиг, неужели все так все время и будет? Впрочем, это всего-то мой первый день на новом месте, не считая пребывания на пограничной заставе, так что рановато падать духом.

Нарга накормила нас на этот раз очень густой и наваристой похлебкой с мясом и овощами. Опять новый и непривычный вкус, но мне он пришелся по душе.

Решив немного побыть в одиночестве, я поблагодарила Ронра и поднялась в спальню, и провела несколько часов перебирая платья из сундуков, вспоминая дом и спрашивая себя, что же мне вообще тут делать. Все наряды, припасенные для меня Бора, были явно гелиизенского производства, местные женщины таких платьев не носили. Нарочно он, что ли, хотел выделить меня, подчеркнуть, насколько другая, словно и так это было не заметно с первого же взгляда. Из всей принятой у аниров одежды была только меховая. Заглянув еще в один сундук, увидела мужские рубашки и тот самый, подаренный Иносласом, кинжал и закрыла его, не чувствуя себя в праве рыться в вещах супруга.

Устав от мыслей, тихонько покинула покои и стала медленно спускаться по лестнице. Из трапезного зала доносились негромкие голоса, и я невольно прислушалась к ним.

— Тише ты, глупая! — узнала я в одном низковатое грудное звучание Нарги. — Болтаешь тут всякую чушь!

— И ничего не чушь! — возразили ей звонко. — Вештица она, как есть натуральная морская вештица!

— Да чтоб ты знала о тех вештицах, а тем более морских! — насмешливо ответила повариха, но от меня не ускользнули нотки сомнения.

Понятия не имею, что это за вештицы, и в курсе, что принято говорить, что подслушивать — это дурно, но, ради Пресветлой, я же во дворце правителя выросла! Уж мне-то ли не знать, что главное не быть пойманным на подслушивании, а за то, что используешь полученную таким неблаговидным путем информацию в своих целях, никто тебя не осудит. В Гелиизене было так, а здесь у меня и выбора-то особого нет. Говорить со мной откровенно даже по-доброму настроенный Ронра не собирался, благо хоть и скрывать это не слишком ему, похоже, было по душе, и это служит подобием утешения. Так что постою тут немного, навострив уши, тем более могу поспорить — разговор идет обо мне. Кого же еще обсуждать?

— А вот и знаю! — отозвалась упрямая, судя по голосу, совсем еще девчонка. — Я своими ушами слышала, как Зала говорила, что торговец Лома рассказывал как-то об этих вештицах морских. И все точно, как про чужачку эту.

— Имей уважение, девчонка, предводитель ее женой своей назвал перед всеми! — сделала попытку одернуть юную сплетницу Нарга.

— Ой, подумаешь! Это по-ихнему, по иноземному, жены — не жены, по-нашему — она ему никто!

— На ту, что ему никто, мужчина так не глядит, как наш Бора на эту Греймунну, — возразила повелительница кухни. — Хотя имечко, конечно, язык сломать.

— А потому и смотрит, что она вештица вероломная и его околдовала! — настаивала на своем девушка. — Лома все как про нее говорил: и волосья у них черны, как ночь, да еще крутятся и пушатся, и с лица темны, и ростом невелики, телом тонки, не то что наши девы, и глаза — глянешь, и утоп, и без воды им никак! С чего бы наш предводитель удумал у себя в покоях все перестраивать к ее приезду и эту… ванную там городить? Всю жизнь и мы все, и он сам в банях мылся — и ничего, а тут — на тебе! Ванну подавай!

— И с какого боку тут ванна евойная? — хмыкнула стряпуха.

— Да, чего ты кадушку-то здоровенную сюда приплела? — Вопрос не принадлежал двум первым собеседницам, и на заднем плане поддакнули несколько человек. Да там, судя по всему, целое собрание по обсуждению моей персоны.

— А с такого! — торжествующе повысила голос девушка. — С такого, что у нее под платьями этими пышными хвост есть, и нельзя ей вместе с нами мыться, а без воды никак, морская же она! Мокнуть должна и не раз на дню!

В трапезном зале наступило затишье в несколько секунд и вдруг кто-то рассмеялся первым, а следом и остальные женщины захохотали.

— Ой и дурная ты, Лиса! — сквозь смех выдавила Нарга. — Ну как есть дурная! Чтобы наш-то Бора, да хвостатую в постель потянул! Да еще и ездил за ней в такие дали!

— Смейтесь сколько хотите! — обиженно выкрикнула девушка. — Сами вы неумные! Мозгами-то пораскиньте хоть! Ехал наш предводитель в этот ихний Гелизель разве себе за бабой? Он вон воинов своих подженить хотел, а у самого было давным-давно все с Друзой слажено.

А вернулся, и на тебе! Сам не свой, спать — не спит, есть — не ест, по дому днями бродит, по лесам ночами как оглашенный бегает, все переделывать взялся, да и Друзе от ворот поворот! Ведь любовь у них кака была — завидки брали, а теперь и в сторону ее не взглянет, все на чужачку свою не насмотрится.

— Да слушай ты больше ту Друзу брехливую, Лиса! — вмешалась в спор новая участница. — Любовь та сто лет, как сгинула!

— Вам-то знать откуда! У Бора с Друзой и дочка вон!

— Так и что, что дочка? В диалы она предводителю метила, вот и родила! Да только наш Бора не дурак, чтобы с такой ушлой бабой связываться. Думаешь, совсем он без памяти и забыл, как она брата его выбрала?

— Простил он ей то давным-давно, — не сдавалась упрямица. — Не простил бы, зачем миловался да дите заделал?

В зале опять взорвались в смехе.

— Да не мужик он, что ли, живой, чего не миловаться, коли сама под него подлегла, когда он после драки-то не остыл, да еще и с луной подгадала!

— Вот как начнет эта вештица портить все кругом, детей ваших хворями награждать, тогда смеяться не станете! А я вот буду права! И знаю, как ее на чистую воду вывести!

— Ну раз знаешь — так сказывай! — постановила Нарга.

— Лома говорил: рыбу есть они ни за что не могут. Рыба на столе для этих морских — все равно, что человека али анира зажарь да подай на блюде! Дурно ей будет, взбесится и всю натуру свою настоящую покажет!

— Ну и как, познавательно? — раздался хриплый шепот над самым моим ухом, и я едва не завизжала с перепугу.

Крутнувшись на пятках, столкнулась лицом к лицу с тем самым аниром-грубияном с травмированной рукой и шрамом. Вада, кажется. Смотрел он на меня мрачнее некуда, будто мечтал заставить развеяться, как дым, силой мысли, но как раз осуждения в его глазах не было, так что я быстро взяла себя в руки и с вызовом вскинула подбородок.

— А как вы думаете? — так же шепотом ответила ему. — Другого-то способа получить побольше информации у меня нет.

Мужчина прищурился, становясь как будто еще злее.

— Информации, говоришь. Ну-ну, — ухмыльнулся он зловеще. — Ты ведь за ней сюда и приехала, племянница правителя, и пса своего на хвосте притащила?

Не знаю уж почему, но я почувствовала себя оскорбленной. То есть понятно, что не в моем положении удивляться или обижаться на такое предположение воина, потому что оно самое что ни на есть логичное, тем более что главный руниг последовал за мной точно не как компаньонка-землячка для задушевных бесед одинокими вечерами. Но все равно…

— Я сюда приехала, потому что иного выбора мне не было предоставлено, онор Вада, — тихо, но гневно процедила я. — Никто не удосужился спросить меня, хочу ли я этого, так же как никто не утруждается и здесь узнать, что я собой представляю. Зачем, все ведь и так со мной ясно, да? Для своих — откуп, чтобы замазать глупость и недальновидность, для этих женщин — чужачка, колдунья, что только и думает, как бы нагадить, для вас — шпионка, для предводителя — прихоть, забавная экзотика. Знаю, что всем наплевать, но я всего лишь собираюсь научиться нормально жить там и в тех условиях, коих я сама для себя не выбирала.

Анир смотрел на меня с полминуты, хмурясь и кривясь, похоже, сдерживаясь, чтобы не сказать что-то не особенно вежливое или приятное, но потом взял и передумал.

— Что до твоих, меня да бабья болтливого — все верно, кресса, а вот на Бора ты не греши, не говори, о чем еще не ведаешь, — строго нахмурившись, возразил мужчина и пошел в сторону зала.

— Ну да, не знаю, потому как никто лишнего слова-то и не скажет, — бросила я ему в спину.

— Придет время — никто ничего скрывать не станет, — ответил Вада и исчез в дверном проеме.

— Чего напридумывали, трещотки бестолковые! — громыхнул через секунду его голос в трапезной. — Нашли у кого правды искать — у пропойцы и бабника, торгаша-неудачника! Да этот Лома для того в Гелиизен и таскается, чтобы от своей бабы гульнуть, да тамошним пенным заливаться по самые брови! Ему каждая тамошняя девка с пьяных глаз — вештица, и не в глазах он тонет у них, а напивается и все деньги на кой-чо другое спускает, а потом и сочиняет не пойми что.

— А как же ванна… и Друза, — неуверенно пискнула юная главная спорщица.

— Да заведено у тамошних так мыться, в каждом доме та ванна, что же поголовно там одни колдовки? И где море и где столица, в которой Греймунна жила! Несколько дней пути!

— Молодая ты, Лиска, да непонятливая еще! — поддержала мужчину Нарга. — Ежели мужик с кем по-настоящему сладит, разве станет он тянуть годами, как Бора с Друзой? У него и глаза на месте, и сердце. Не слушай ее больше, да потом вокруг не носи, посмешищем и не будешь.

— Все равно! — в голосе девчонки были уже слышны слезы. — Разве вот так можно? Что же это? Был-был с ней, а потом раз и все! Как нашептал кто!

— Подрастешь — все поймешь, — уже гораздо мягче ответил Вада. — Коли на роду такое написано — в один миг вспыхнешь, да забудешь не то что других — себя самого.

Женщины в зале притихли, и я, решив, что стоять тут и дальше глупее некуда, тихонечко взбежала по лестнице немного наверх, а потом, не стесняясь топать, спустилась и вошла в зал.

Вада уже не наблюдалось, зато вся трапезная была освещена дополнительными лампами гораздо ярче, чем в прошлый вечер, и повсюду расположились женщины, занимающиеся всяким рукодельем. На большом столе расстелены полотна ткани, которые раскраивали, сшивали. У стен сидело несколько дам с непонятными вращающимися конструкциями перед ними, и в результате их ловких движений на длинной палочке образовывался слой нити. Та же Нарга и еще незнакомки, устроились в креслах и тоже орудовали палочками, только тоненькими, создавая каким-то образом те самые странные ткани, из коих и были платья у местных женщин.

Мои воспитательницы поначалу пытались меня приучить к рукоделию, ибо «это самое достойное занятие для аристократки для борьбы со скукой». Но то было просто бесполезное, с моей точки зрения, вышивание, что как раз и навевало на меня смертную скуку. Читать, гулять на природе и заниматься с лошадьми было куда как увлекательнее и вполне заполняло мое время.

Здесь же явно занимались чем-то нужным, а не убивали время, облепляя золотым шитьем дурацкие салфетки или гобелены, висеть на стенах которым было все равно не суждено, ибо для этого в богатых домах в достатке вещей, созданных руками настоящих мастеров, а совсем не изнеженными, но корявыми пальцами скучающих аристократок, пережидающих паузы между пикниками, парадными выездами и пафосными охотами.

— Добрый вечер! — Могу поклясться, что натянутая мною сияющая улыбка была просто безупречна. — Прошу простить мое невежество, но могу я узнать, что это за потрясающий предмет и как вам удается творить подобное волшебство, превращая эту бесформенную кучу в настоящие нити? — обратилась я к уставившимся на меня женщинам со штуками с крутящимися деревянными колесами и не без нехорошего удовольствия наблюдала, как вытягиваются их лица от моей формулировки комплимента их труду.

Я, конечно, не идиотка и прекрасно понимаю, что это все пусть и ловкие, но всего лишь элементарные манипуляции с волокном и дело тут в навыке и привычке, а совсем не в колдовстве, вот только отказать себе указать собравшимся, насколько легко любое действо, отличное от привычного, может быть истолковано превратно, не могла.

— О, Пресветлая, а это! — продолжила я, приближаясь к Нарге, которой направленный на меня взгляд нисколько не помешал и дальше монотонно орудовать своими тонкими палочками. — Как вы делаете это, уважаемая? Изящные штучки в ваших руках наверняка заряжены какой-то магией?

Окружающие зафыркали, оживились и начали с ухмылками мне объяснять, что никакого колдовства тут и близко нет, а я поняла, несмотря на немного высокомерные и насмешливые взоры, что одержала крошечную победу. Женщины сочли меня чуть глуповатой и забавной, а тех, кто вызывает у тебя пусть и покровительственную, но улыбку, очень трудно продолжать бояться.

А вскоре они уже и вовсе прыскали в кулаки, пряча смех, наблюдая за моими, само собой, неудачными попытками справиться со странной штучкой, названной ими «веретено». Атмосфера в трапезной постепенно становилась легче и легче, но все тут же прервалось, когда в помещении бесшумно появился Бора, заставив меня прямо-таки подпрыгнуть на месте от неожиданности.

Он мгновенно нашел меня глазами и стремительно пошел по залу, где воцарилась полная тишина. Волосы его выглядели растрепанными, в них постепенно таяли снежинки, а смотрел он тяжело и пристально, хмурясь так, что брови сомкнулись на переносице. К тому же он где-то потерял свою рубашку и обувь, да и дышал, как если бы бежал целую вечность.

Завороженная, я замерла под его взглядом, ощущая, что сердце почему-то взбесилось, уши как ватой заложило, а с телом творится нечто непонятное.

Бора остановился в одном шаге напротив меня и протянул руку, почти коснувшись подрагивающими пальцами моих губ, но потом его лицо исказилось, он развернулся на месте и, буркнув мне «Оставайся пока тут, Ликоли!», умчался широкими шагами к лестнице.

Оторопев и смутившись, я обвела глазами уставившихся на меня женщин и никак не могла понять опять появившегося осуждения, буквально повисшего в воздухе. Говорить со мной снова явно никто не собирался. Кроме Нарги.

— Ну и чего ты расселась тут, кресса? — совершенно бесцеремонно пихнула она меня в бок. — Беги давай, ты мужику своему ох как нужна сейчас!

Некая боязливая часть моей натуры взмолилась о том, чтобы последовать указанию супруга, но извечный дух противоречия воспротивился этому, как впрочем, и давлению, исходящему от всех собравшихся и поварихи. Но все же верх взяла вновь вернувшаяся глухая злость на то, что все без исключения вокруг понимают суть любого события, а я вот нет. Сухо попрощавшись, я покинула зал, но только уже перед дверями наших покоев вдруг осознала, что не одна только обида заставляет меня быстро переставлять ноги. Нет, слишком свежи были те ощущения, что заставил пережить меня Бора перед своим уходом, чтобы я не опознала их всплески и все нарастающего прилива в себе, стоило только ему вернуться. То есть, по совести говоря, смутный отголосок, похожий на заблудившееся, долгое, никак не утихающее насовсем эхо, так и бродил по моим разуму и телу, но днем, занятая насущной проблемой изучения собственных новых реалий, я могла его игнорировать, не вслушиваясь и не пытаясь постигнуть. Сейчас же — нет.

Я еще только стояла перед дверью, а стук пульса в ушах уподобился грохоту колес тяжелогруженного экипажа по деревянному мосту, и странное дразнящее покалывание проходило от самой макушки до груди, вызывая легкую болезненность в ней, и после стремительным рывком ринулось вниз, заканчиваясь разливом тепла в низу живота. И я не настолько наивна, чтобы не понять: мое тело помнило о прежде незнакомом удовольствии, пережитом рядом с Бора, и жаждало его повторения все сильнее с каждым шагом, что приближал меня к нему. И все же… я все еще топчусь в коридоре, желающая, но растерянная, подогреваемая своим вожделением и любопытством, но пока трусящая.

— Вот поэтому ты никогда не будешь подходить ему или любому другому нашему мужчине, чужачка. — Ядовитый и торжествующий голос Друзы был как удар плети между моих лопаток. — Ты стоишь тут и боишься, сомневаешься, в то время как он страдает, а я бы давно уже заставила его рычать от наслаждения, даря облегчение. Теперь я понимаю, что мне ничего и делать-то с тобой не нужно, всего лишь сидеть и ждать, пока сам Бора поймет, насколько в тебе ошибся.

Я не стала оглядываться на несносную прилипалу и упражняться в красноречии, придумывая очередной колкий ответ. Она этого не стоила, но, очевидно, знала то, о чем не имела понятия я — муж в данный момент действительно по какой-то причине сильно нуждался во мне, как и сказала Нарга. Вот только я не уверена, что суть его нужды не несет за собой боли для меня, и половина моих инстинктов вопила даже не пробовать выяснять, так ли это. Но ведь настоящая я — это отнюдь не эта малодушная часть натуры, поэтому, решительно толкнув дверь, вошла в нашу спальню.

Предводителя там не было, на полу лишь валялась кучей его одежда, а вот из ванной послышался всплеск воды и громкий протяжный вздох, от которого тепло в моем животе стало уже настоящим жаром. Очень странным жаром, что не иссушал изнутри, а, наоборот, провоцировал прилив влаги, просачивающейся из меня наружу.

— Бора! — позвала я, взявшись за ручку двери и чуть приоткрыв ее. — Могу я войти?

— Ты можешь все что угодно, моя Ликоли, но, думаю, сейчас тебе делать этого не стоит, — ответил муж сипло, и его дыхание явно до сих пор не пришло в норму.

И тут я вспомнила, что с раннего утра так больше и не озаботилась подкладыванием дров в печь под купальней, и наверняка вода там если уж и не ледяная, то далеко не теплая. Да уж, истопник из меня «сверхответственный».

Ступив в ванную, я тут же вздрогнула от контраста температуры — здесь действительно было заметно холоднее, чем в спальне, и от воды не поднималось и намека на пар. Но Бора не только не испытывал дискомфорта, расположившись в лохани с откинутой на борт головой и закрытыми глазами, он еще и окно зачем-то настежь распахнул!

— О, Даиг, ты ведь так совсем замерзнешь! — воскликнула, бросаясь закрывать рамы и лязгнув зубами от резкого порыва уличного ветра, швырнувшего напоследок горсть колючих снежинок в меня.

— Мне как раз бы не сгореть, жена моя, — напряженно рассмеявшись, ответил Бора. — А вот тебе точно нужно уйти отсюда.

Повернувшись, я прошлась взглядом по его часто вздымающейся груди, мощным плечам, шее, где раз за разом дергался кадык, и остановилась на лице, поражаясь удивительному контрасту навязываемого им самим себе внешнего спокойствия и расслабленности и отчетливо кипевшим прямо под кожей эмоциям. Кожа бледная, черты недвижимы, но на скулах горят словно лихорадочные пятна, а из-под почти совсем опущенных ресниц в меня упирается его тяжелый, полный голодной темноты взор. Темноты, что отчего-то не пугает меня, не рождает желания сбежать, а взывает к чему-то родственному во мне самой. Я еще не знакома с этим в себе, оно взялось как ниоткуда, но отрицать свое появление позволять явно не намерено, учитывая, что не просто остаюсь, но задаю вопрос, ответ на который мне известен на уровне интуиции:

— Ты действительно хочешь, чтобы я ушла? — Пресветлая, что же это с моим горлом? Отчего вмиг охрипла?

— Нет, я хочу совсем не этого, Ликоли. Но мои желания способны напугать тебя, так что пока останутся при мне.

— Я не так боязлива, как, возможно, могло показаться. — Ой, ли, Греймунна? Да, с прошлой ночи так и есть! — И разве эти твои желания не касаются меня?

Бора вдруг вздрогнул всем телом, снова шумно и протяжно выдохнул, крепко зажмуривая глаза.

— Только тебя одной они и касаются! — выдохнул он сквозь сжатые зубы.

— Но как я тогда о них узнаю, если ты не говоришь мне и гонишь прочь?

— Не гоню! — рыкнул он, вскидываясь так резко, что встревоженная вода хлынула на пол к моим ногам. — Никогда гнать я тебя не смогу, Греймунна! Я лишь прошу…

Он скрипнул зубами и замотал головой, обдавая меня брызгами со своих мокрых волос.

— Прямо сейчас я нуждаюсь… во многом, Ликоли, — пробормотал он, плеснув в лицо водой, — Я просто горю от того, что ты вот так рядом, стоит руку протянуть… Мне бы по-хорошему не возвращаться до завтра, побегать да успокоиться… но я так скучал и беспокоился.

Во рту пересохло от шока перед собственной дерзостью, голова опустела от того, как отчаянно прозвучало его «я так скучал», но язык, похоже, жил своей жизнью.

— На… Насколько больше тебе нужно? — спросила и… не сжалась от испуга. Наоборот, будто вздохнула полной грудью.

— Ликоли! — Бора подался вперед к бортику и прямо-таки вгрызся в меня взглядом, по крайней мере, четко ощущала колкие проникновения невидимых, но абсолютно осязаемых флюидов сквозь мою неожиданно дико чувствительную кожу. — Мне… необходимо трогать тебя. Касаться самому повсюду. Повсюду, понимаешь? Руками, губами, языком… о большем просить не посмею, но имей в виду, если согласишься — остановиться смогу не скоро.

— Ты словно предостеречь меня стараешься, — нервно усмехнулась я.

— Так и есть, жена моя, — отрывисто кивнул Бора. — Дашь мне позволение трогать твое тело, и обратно этого разрешения уже забрать не сможешь.

— Сулит ли мне это боль или что-то неприятное? — чудом спросила и не закашлялась от дикой сухости в горле.

— Что? — Мой супруг дернулся, будто даже предположение было для него сродни пощечине. — Ни за что! Все, что я хочу, — это утопить тебя в ласке, отдать все наслаждение, какое только дать способен!

Ну что же, кресса Греймунна, ты уже однажды бросалась со скалы очертя голову в неизвестность, привлеченная обещанием запретной сладости, что так и не стала реальностью. Неужто сделаешь тоже самое?

— Я согласна, — произнесла, берясь за пуговицы платья и чувствуя, что пол внезапно исчез из-под моих ног от понимания, что опять шагнула наобум, вот только показалось, что не вниз я рухнула, а воспарила, глядя на своего мужа, что мгновенно выпрыгнул из бадьи, как зверь, сорвавшийся в атаку, точно знающий, что жертве уже не спастись.