ГЛАВА 19

Пасмурное с утра небо к моменту нашего выхода на прогулку прояснилось, будто потворствуя планам по созданию общего хорошего впечатления, и мне поначалу опять пришлось щуриться. Все же повсеместное здесь обилие белого, ослепительно сверкавшего на ярком солнце, не было привычной мне цветовой гаммой.

Бора нес расстроенно сопевшую и уткнувшуюся ему в шею девочку на изгибе локтя правой руки, крепко удерживая меня левой, и, по-моему, смотрелись мы со стороны немного странно. По крайней мере, у меня не было опыта подобных прогулок: таскать детей на руках у аристократов было не принято, на то всегда имелись няньки и слуги, да и передвигаться держась за руки у парочек тоже как-то не водилось. Со всех сторон на нас внимательно поглядывали домочадцы предводителя, и мне почудилось, что для них это было тоже нечто новое. Нет, не то, что он носил свою дочь, конечно.

Путь до границы городьбы занял неожиданно больше времени, нежели я ожидала — визуально двор казался меньше, чем на самом деле. Вблизи заостренные стволы-колья, составляющие сам забор, были шокирующе высоченными и толстыми, а вплотную к ним, заметно на отшибе от остальных жилых и хозяйственных строений стояло еще одно приличных размеров здание, причем на этот раз оно было сложено из крупных округлых речных камней и выглядело мрачновато. Длинное и прямоугольное, с крошечными окошками под самой крышей и явно буквально нерушимыми дверями из кованого железа.

— Это тюрьма? — поинтересовалась у Бора.

— Иногда и так, но чаще нет, — туманно ответил он, чуть ускоряя шаг и, похоже, торопясь провести меня мимо побыстрее.

— Сюда никогда-никогда нельзя мне ходить, — очень звонко сказала молчавшая до этого Гиса. — И никому нельзя, только папе и самым сильным его воинам.

— Да? И почему же? — решила я сразу поддержать беседу, раз уж девочка соизволила заговорить.

— Потому… — начала Гиса, но отец прервал ее:

— Потому что здесь запирают только тех, кто плохо себя ведет, а хорошим девочкам, мальчикам, женщинам и мужчинам делать в таком месте нечего! — сказано было не грубо, но так, чтобы четко дать понять — развивать тему не стоит.

— Ух ты! Кажется, я уже и отсюда вижу воз Охона! — воскликнул мой супруг, отвлекая девочку. — Неужто он привез новые сладкие фигуры?!

Гиса мгновенно все забыла и заерзала, вытягивая шею, пытаясь высмотреть этого загадочного для меня Охона через широко распахнутые ворота, а я же покосилась на Бора и встретила его извиняющийся взгляд.

— Я все расскажу тебе. Потом, — пообещал он еле уловимо, и я кивнула, отбрасывая любопытство.

Однако, когда мы уже выходили с относительно тихого двора на шумную рыночную площадь, что раскинулась сразу за городьбой, мне послышалось нечто… протяжный низкий рокочущий звук, породивший ощущение мигом промчавшегося вдоль позвоночника холодка, но шум тут же перекрыл его.

— Вот он, вот он! — счастливо взвизгнула малышка, едва не свалившись из отцовских объятий и указывая сквозь толпу вперед.

Мои же глаза разбежались от обилия непривычно, но красиво одетых людей, сновавших в разных направлениях, почтительно кланяющихся Бора, скрытно или откровенно пялящихся на меня, некоторые прямо-таки с открытыми ртами, так что вожделенный ребенком прилавок на колесах заметила и не сразу. Пахло тут одновременно разными специями, жареной рыбой, выпечкой, человеческим и конским потом и чем-то кисловатым, но съедобным. На передвижных и монументальных прилавках торговали всем подряд, и в этом рынок в Аргасте не слишком отличался от таких же сборищ в Гелиизене, как наверняка и в любой другой точке мира, разве что лотков зеленщиков не было видно. Меха, ткани, готовая одежда соседствовали с развалами с аккуратными горками сушеных трав, грибов, ягод и фруктов, и рядом же торговали еще живой рыбой, кусками туш дичи, стояли большие бочонки с разнообразными соленьями. Следом шли яркие гирлянды из сотен разноцветных бус, серег, браслетов и просто россыпи сверкающих камешков, причем даже на первый взгляд таких, что знакомые мне аристократки зачахли бы, не в силах сойти с места, перебирая их.

Но наш путь лежал мимо всего этого разнообразия к крытой колесной повозке, что влекла маленькую Гису едва ли не сильнее, чем других женщин драгоценности. На желтоватой вощеной бумаге там были расставлены-разложены сотни и сотни всяческих сладостей в форме зверей, цветов, рыбок, домиков. Прозрачные, словно цветное стекло, и матовые, всех оттенков радуги, мелкие, нанизанные на нитки, как яркие бусины, и одинокие, большие, способ поедания коих был для меня загадкой.

Гиса вся извелась и извертелась на руках у Бора, пока мы достигли цели, а потом долго не могла остановить свой выбор на чем-то конкретном, желая все и сразу. Я бы не ее месте тоже хотела, хоть и не являлась поклонницей конфет, но уж больно все тут было красиво. Естественно, дома мне случалось повидать и десятиярусные торты с тысячами крошечных деталей, и прочие роскошные и безумно дорогие лакомства, но они никогда не вызывали у меня восторга, а сейчас я будто поддалась настроению девочки и не менее заинтересованного в выборе ее отца. Все тут просило лизнуть имеющееся или попробовать на зубок.

Кое-как мы смогли-таки покинуть обиталище сладкого соблазна и двинулись дальше, все еще сопровождаемые множеством пристальных взглядов. Но никто не шипел вслед, не собирался бросать в меня гадостями или камнями, и на том спасибо Пресветлой.

Вдруг мне на глаза попалось еще одно интересное торговое место. Вокруг него стояли люди с какими-то свернутыми воронками бумажными пакетами и что-то с аппетитом ели. Торговец — невысокий лысоватый мужчина в плотном фартуке — быстро перемещался от стоящего на огне неглубокого котла с кипящим маслом к покупателям и обратно.

— А что это за пища? — спросила я у Бора, наблюдая, как лавочник погружает россыпь чего-то беловатого в масло всего-то на минуту-другую, а потом вылавливает широкой ложкой с дырочками и выкладывает сначала на частую решетку, давая стечь, а потом и по пакетам.

— Это ректа, мелкая рыбешка, — пояснил супруг.

Рыба, говорите?

— А мы могли бы это попробовать? Оно вкусное? — Я направилась к продавцу, и плотность окружающего внимания стала буквально осязаемой. Ага, значит, все же сплетни получили широкую огласку.

— Ликоли, я не уверен, что тебе такое может прийтись по вкусу, — пробурчал идущий за мной Бора. — Это своеобразное кушанье: рыбку не чистят и не потрошат, только солят и посыпают мукой и травами и так и жарят.

— Все вокруг выглядят так, будто им это нравится, — беспечно пожала я плечами и только сейчас заметила среди толпы знакомые лица некоторых воинов предводителя.

Выходит, они незаметно, делая вид, что тоже всего лишь прогуливаются, следовали все это время за нами.

Лицо торговца, у которого я вежливо попросила порцию ректы для себя, стоило бы запечатлеть для потомков. Он с полминуты не сдвигался с места, уставившись на меня, пока Бора не поторопил его.

На вкус это было… своеобразно. Повторять этот опыт я вряд ли захочу, но сейчас старательно жевала нечто хрустящее, соленое и пряное, улыбаясь всем устремленным на меня шокированным взглядам.

Гуляли мы по рядам еще около часа, купили бусы, парочку красивых браслетов из блестящих камешков Гисе, просто восхитительный гребень из кости местного животного для меня, расшитые бисером ленты для волос, а еще я попросила взять цветастый яркий платок для Нарги и несколько мотков нити, вроде той, из какой было платье, одолженное мне поварихой, намереваясь попросить у нее несколько уроков по этому рукоделью-волшебству.

На обратной дороге смотрели на нас не меньше, но у меня создалось впечатление, что первоначальная атмосфера настороженности и тревоги немного рассеялась.

Гиса начала зевать и клонить головку на мощное отцовское плечо еще до того, как мы достигли ворот в городьбе, и почти уснула, едва вошли во двор, но тут со стороны того самого мрачного здания на отшибе донесся низкий пугающий звук — некая смесь утробного рваного воя и грозного рычания. Ощущение он порождал шокирующе странное, будто беспрепятственно пронзал кожу и плоть, добирался до костей, заставляя их мелко задрожать. Дочь предводителя сразу вскинулась и уставилась вопросительно-тревожно в лицо отцу, он же только покачал головой и нажал ладонью на ее затылок, укладывая обратно.

Тяжелая железная дверь каменного каземата приоткрылась, и из нее, буквально протискиваясь боком, выскользнул крупный воин. Пугающий звук стал громче, прорываясь наружу вместе с ним, но тут же смолк вовсе, когда мужчина с силой захлопнул кованую створку за собой. Приглядевшись, я с содроганием заметила на его руках и лице кровь, которую он быстро утер рубахой, обнаружив, что мы идем мимо. При этом он молча сделал Бора знак, истолкованный мною, как просьба подойти, и предводитель так же безмолвно ответил ему кивком.

— Если у тебя что-то срочное, то я могла бы сама донести Гису до главного дома, — предложила я, сглотнув неприятный ком от мысли, в чем могут заключаться эти самые срочные дела.

Чей-то допрос с пристрастием? Даже пытки? Просто экзекуция провинившихся? Натравливание на них тех самых жутких животных, что издают этот шум? Думать о Бора, совершающем нечто жестокое, было неприятно, но я не настолько нежный аристократический цветочек, не знающий неприятной подноготной сути власти, чтобы меня это слишком оттолкнуло. Мой супруг — человек у руля государства, а это означает быть не только добреньким правителем, но и жесткой карающей десницей при необходимости, а необходимость есть почти всегда, ибо вызывать на себя ненависть и недовольство — неизбежный удел всех власть имущих.

— Мне всего лишь нужно будет ненадолго отлучиться, Ликоли, — ответил мне муж как-то неопределенно. Понять, не хочет ли он оставлять меня посреди дороги, или же не слишком доверяет остаться один на один с ребенком, или все же дела действительно не столь безотлагательны, было невозможно.

Однако ушел он сразу, как только вверил Гису нянькам, а меня довел до нашей спальни, пообещав скоро быть, но вернулся лишь несколько часов спустя, когда настало время ужина. Бора прямо-таки промчался мимо меня в купальню, не дав рассмотреть себя, а когда я последовала за ним, то почувствовала шлейф незнакомого запаха, вызвавший в моем разуме ассоциации с чем-то животным и одновременно кисловато-железным.

— Хочешь поесть внизу или, может, останемся тут, одни? — дразняще подмигнул мне супруг, тряхнув мокрыми волосами, но настоящей легкости или заигрывания в его тоне не улавливалось.

— Случилось что-то опять? — осторожно спросила, и предводитель мигом неуловимо помрачнел, хоть улыбка не исчезла с его лица. Вот только теперь она не выглядела проявлением радости или украшением, а выполняла роль ширмы, и мне действительно было очень сильно интересно, что же такое видит необходимость скрыть от меня такой, безусловно, сильный и вроде как открытый человек, как мой анир.

— Ничего такого, что было бы связано с тобой напрямую, — ответил Бора, окунулся в последний раз и, по обыкновению, выпрыгнул из бадьи легко и пружинисто, будто хищник, приблизился ко мне стремительно, заставляя затрепетать мое сердце видом своего огромного мускулистого тела и воспрявшей мужественности, говорящей о его однозначном желании.

Мгновенно стало жарко и нечем дышать, во мне вдруг разом запылали три очага живого тепла: опьяняющий и выметающий все, кроме глубинных, несущихся в обход разума, воспоминаний о наслаждении в голове, щемяще-трепетный, пронзающий на прежде незнакомом уровне, в середине груди, и в низу живота, такой сладко-жгучий, будто волны молодого подогретого меда. Бора обхватил мои щеки мокрыми ладонями, явно собираясь поцеловать, и хоть часть меня и твердила, что он таким образом намеренно избегает разговора, отвлекает меня, а возможно, и себя от чего-то важного и, скорее всего, не слишком приятного, но я разомкнула с готовностью губы ему навстречу. Однако мой муж одарил меня лишь легким касанием и неожиданно отстранился, меняясь в лице, уставившись, почти впившись, своими глазами в мои.

— Скажи мне, Ликоли, что способно тебя оттолкнуть в мужчине безвозвратно, отвернуть от него насовсем, лишить его любого шанса хоть когда-то добиться твоей любви? — прошептал он.

Я попыталась ускользнуть от требовательного проникновения его вопрошающего взгляда, дать себе время найти правильный, а не первый пришедший на ум ответ, но Бора слегка тряхнул меня, запрещая прятаться.

— Нет, говори, что думаешь, а не то, что как будто бы мне нужно слышать! — приказал он.

— Измену! — выпалила я. — Предательство, безразличие и намеренную жестокость ко мне. К остальному можно привыкнуть, принять, научиться с этим жить.

— Даже различия, о которых сложно помыслить обычному человеку?

— Что же это за различия такие? — вопросила, удивленная какой-то чрезмерной, как по мне, надеждой в голосе супруга. — Разная вера, иные имена богов, незнакомые обычаи?

— Нет… — качнул головой Бора, и мне почудилось, что хотел продолжить, но сдержался.

— Что тогда? Кровавые пиршества? Человеческие жертвоприношения? Публичное соитие на свежевспаханном поле для щедрого урожая? — сама себе не верила, что запросто ляпнула последнее, особенно увидев расширившиеся в шоке глаза мужа. — Не смотри так, я слышала сплетни об анирах, включающих и то, и другое.

— Это же полная чушь, и ты это понимаешь, Ликоли, — насмешливо фыркнул Бора и, кажется, совсем расслабился.

— Конечно понимаю, — легкомысленно пожала я плечами и, набравшись нахальства, прошлась глазами по его лицу и телу, и сглотнула вмиг пересохшим горлом. — Не сердись, но ты не первый обнаженный мужчина, которого я вижу, так что и тут принципиальной разницы не усматриваю. Правда, ты заметно превосходишь то, что я видела… во всем, — добавила торопливо, обрывая недовольное рокотание, зародившееся в груди предводителя, и решила окончательно пресечь его сомнения, пошутив: — Так что тебе не стоит опасаться оттолкнуть меня, не думаю, что есть такая вероятность, если ты, конечно, не обращаешься в безумное кровожадное чудовище, с когтями, клыками и мохнатой вонючей шерстью, прямо как в детских ночных страшилках.

Но по какой-то причине Бора мое чувство юмора не оценил и снова превратился на несколько секунд в средоточие напряжения, интенсивность которого прошлась порывом холода по мне от макушки до пяток.

— Что… — начала я, моментально уловив это изменение, но мой анир не дал мне сказать больше ни слова, просто порывисто сгреб в объятия, настолько крепкие, что у меня дух перехватило, и вжался своими губами в мои, требуя покориться ему сразу же, без прежних касаний-уговоров. И я поддалась ему, опять вспыхивая, точно высушенная жгучим солнцем трава в конце лета, и за один вдох забывая весь этот непонятный разговор. Его всегда можно продолжить потом, когда я наконец узнаю, каково это — принадлежать моему мужу полностью, к чему, по-моему, уже совсем готова. Все, что было между нами лишь на пути к окончательному слиянию, изменило меня безвозвратно, приоткрыло дверь в мир потрясающих удовольствий, освободило нечто внутри меня, способное наслаждаться, а не бояться и терпеть, и теперь я едва не с ума сходила от желания пойти по этой восхитительной дороге дальше и дальше. О, Даиг, если ты хоть немного благосклонна ко мне, то не позволь случиться разочарованию там, где я предвкушаю ликование.

Когда Бора прервал лишающий меня тверди под ногами поцелуй, я задыхалась, но тянулась за новым сама, желая его вкуса больше, чем дыхания. Но он отказал мне в этом, понес в спальню, а я обвила его шею руками, ожидая того, как моя спина коснется покрывал и смогу принять тяжесть его тела. Однако вместо этого супруг поставил меня посреди комнаты и обошел вокруг, будто искал еще места, которые не успел рассмотреть. И, Пресветлая, как же я нуждалась в том, чтобы его восхищало все, что он видит! Да, всем женщинам необходимо восхищение, мы готовы пить его вместо сладкого дурманящего вайна, купаться в его лучах чаще, чем в ваннах с ароматной роскошной пеной, впитывать, втирать в свою кожу, подобно драгоценным маслам, ибо все это делает нас прекраснее в собственных глазах.

Бора остановился за моей спиной и прижался, такой огромный, окутал меня своими сильными руками, оглаживая талию, опустил рот на мою шею, убрав со своего пути мои непослушные пряди. Целовал, проводил зубами от мочки уха до ключицы и обратно, пока я снова не потерялась в ощущениях, откинув голову ему на плечо. Груди коснулся чуть прохладный воздух, и, приподняв отяжелевшие веки, я поняла, что платье расстегнуто. Взялась за ворот, собираясь уже сама избавиться побыстрее от ткани, но Бора, заворчав, поймал и отодвинул мои торопливые конечности. Немного отстранившись, он сам спустил мой наряд вместе с нижней рубашкой, открывая грудь, позволив дальше ему падать вниз как придется. Неторопливо обхватил обеими руками обнажившуюся округлую плоть, посылая сквозь всю меня тысячи крошечных, хаотично перемещающихся покалываний, задышал чаще, взвесив ее, и сжал, одновременно дразня большими пальцами соски, и мои ноги отказались меня держать. Я просто начала сползать, но супруг не дал мне стечь ему под ноги, стремительно скользнув по животу правой ладонью под белье. Добравшись до развилки бедер, совсем не деликатно, настойчиво, властно, втиснул ее между моих ослабших ног, сразу накрывая давно увлажнившееся средоточие женственности, и от этого я уже не смогла сдержать вскрика, окончательно теряя способность стоять, тем самым еще сильнее опускаясь на вроде бы всего лишь поддерживающие меня пальцы, что на самом деле одним своим присутствием в таком интимном месте доводили меня до дрожи.

— Я не могу больше стоять, — срывающимся шепотом призналась я и снова вскрикнула, когда тягучая судорога сжала все ниже пупка от едва заметного давления основания ладони предводителя.

— Еще можешь, Ликоли, но я скоро добьюсь обратного. — Почему-то мне показалось, что от слов Бора веет не только страстью, но и чем-то более темным. — Я сделаю так, что твои прекрасные ноги никогда не захотят унести тебя от меня.

— Но я и не со… — начала лепетать я, но тут же захлебнулась стоном, оттого что мой муж стал буквально терзать меня повсюду. Рот снова целовал, одна рука сжимала по очереди груди, натирая и чуть скручивая соски, но хуже или же лучше всего было волнообразное движение между моих ног. От него я в прямом смысле стала извиваться на широкой ладони Бора, выгибая спину, вдавливая затылок в его плечо и цепляясь за его мощное запястье своими пальцами до онемения, сама не соображая, чего хочу добиться — усиления или ослабления этого сладко-изнуряющего, слишком медленного ритмичного давления.

— О чем ты просишь меня, жена моя? — пророкотал Бора в мое ухо, продолжая пытку удовольствием настолько долго, как мне показалось, будто у него было все время мира.

Я просила о чем-то? Вслух? Нет. Не просила, я уже молила его, шепча и всхлипывая, дать мне то самое наслаждение, что познала с ним одним и получала исключительно от него.

Вся моя одежда давно лежала на полу, обнаженная кожа горела, вертикальное положение сохраняла исключительно из-за надежной поддержки Бора, все внутри заходилось во все более сильных тянущих спазмах, а разум окончательно затуманился, рождая все более и более бесстыдные просьбы, что беспрепятственно изливались из меня.

— О чем твои мольбы? — снова и снова вопрошал меня супруг, не останавливая ласк, но и не позволяя переступить ту самую, потрясающую грань. — Готова ли ты отдать мне дар своего тела без остатка?

— Да-да, готова, — едва не бессознательно вскрикнула я.

— Мне стоит опасаться твоей нынешней поспешности, — сквозь резкие выдохи прохрипел мой анир и изменил неуловимо ритм трения и надавливания в моем истекающем от жажды такого близкого наслаждения центре, — но во мне не осталось выдержки, мое терпение пало безвозвратно перед тобой. Жажду тебя в сто крат больше, чем страшусь последствий, никчемный я идиот!

Волна жара наконец хлынула по мне, вырывая отчаянно долгий прерывистый стон.

— Да вот так, — сквозь зубы процедил Бора, словно дико страдая от каждого моего содрогания. — Дай мне всю влагу, на которую способно твое тело, она понадобится вся до капли, чтобы принять меня без боли.

Я почти не разбирала его слов, все еще парила где-то вне пределов физической оболочки, когда он, не мешкая ни секунды, уложил на спину на постель. У меня не было ни единого шанса сжаться или как-то воспрепятствовать его вторжению, даже если бы я захотела. Проникновение показалось обжигающим, превосходящим все поддающееся описанию, чрезмерно долго-бесконечным, заполняющим меня до невозможного предела, таким интенсивным, будто во мне ничего и не осталось, кроме его массивной пульсирующей плоти. Я хватала раскаленный воздух ртом, вцепилась ногтями в мощные плечи супруга, глядя в его искаженное лицо распахнутыми до рези глазами и почти сходила с ума от понимания, что все именно так.

— Нет боли… нет… нет… — повторяла я, заставляя шевелиться непослушные губы.

— Ликоли, я благословлен, как никто прежде, — выдохнул Бора с облегчением и отступил совсем немного, скользя во мне, но мои ощущения от этого были практически равны только начавшему стихать приливу эйфории. — Вот мое место… Ты же чувствуешь это, так же ясно, как и я? — Новое краткое опустошение и настойчивое наступление, застилающее слезами невообразимой радости мой взор. — Мое сладкое пристанище… Я в тебе так глубоко… но ты во мне намного глубже.

Моя голова бессильно откинулась, но Бора просунул ладонь под затылок, возвращая к себе расфокусированный взгляд и удерживая себя на одной руке, принялся неумолимо ускорять плавные толчки своих бедер, и каждый из них провоцировал возвращение сотрясающей всю меня дрожи.

— Я никогда не смогу отказаться от тебя… не дам отобрать… — Его верхняя губа вздернулась, обнажая зубы, глаза жгли меня до самого нутра. — Не позволю отвергнуть… даже тебе самой… Никогда… никогда!

Слова обратились сплошным неразборчивым протяжным рычанием, а вторжения естества — почти ударами, высекшими те самые искры, от которых полыхнуло пламя сначала в низу живота, откуда понеслось прямиком к сердцу, пронзило его, прорываясь в разум и брызнуло повсюду, лишая дыхания в крике-рыдании.

Я не могла видеть, как все завершилось для Бора, лишь ощущала, как его трясет с такой силой, что под нами стонет кровать, и слышала рваные, хрипящие стоны, что начали перемежаться краткими, жадными поцелуями, как только они стали затихать.

Веки не желали подниматься, сознание, взлетев так высоко, никак не соглашалось возвращаться, и я смирилась, позволяя себе так и парить где-то за границей всего реального.