ГЛАВА 20

— Не засыпай совсем, моя Ликоли, — мурлычущий шепот Бора пробрался в пространство моего блаженного парения, вместе с мягким мокрым касанием немного прохладной ткани к внутренней стороне бедер. — Тебе обязательно нужно поесть.

— М-м-м… — Нехотя я разомкнула веки и посмотрела в его буквально сияющее лицо.

Мой супруг очень нежными прикосновениями устранял влажный беспорядок и при этом улыбался настолько широко и довольно, что мне на мгновение нечем стало дышать от смеси его заразительной искренней радости человека, получившего желаннейший в его жизни дар, и собственного вернувшегося смущения за то, что лежу тут раскинувшись, бессильная и открытая его взгляду и рукам. Странно, что еще недавние, гораздо более откровенные вещи не вызывали неловкости, а эта забота после, когда страсть уже поутихла, заставляла краснеть и отводить глаза.

— Лежи пока, я скоро вернусь, — сказал предводитель, натягивая штаны, и покинул комнату.

Я все же заставила свое непослушное, не желающее отпускать последние отзвуки неги и расслабленности тело двигаться и быстро вымылась как следует в ожидании возвращения Бора.

Он принес на большом блюде целую гору еды в виде разной формы румяных кусочков-конвертиков теста и кувшин того самого сладкого отвара, каким меня потчевала Нарга.

Я завернулась в покрывало и села на край постели, муж расположился прямо на полу у моих коленей, налил питье в единственную принесенную глиняную кружку с причудливой ручкой, явно изображающей какого-то зверя, и вручил мне.

— Как это называется? — спросила я, отхлебывая напиток и указывая на кушанье. Ох, оказывается, у меня совсем пересохло в горле.

— У нас их зовут векошниками, — ответил Бора, разламывая напополам запеченное до темно-золотого цвета нечто, и из середины вырвался завиток пара, распространивший вокруг потрясающе вкусный запах.

Хорошенько подув, он поднес одну половину к моему рту, давая откусить, а вторую целиком закинул в свой. Мясо и травы в сочетании с тонким, хрустящим тестом… это было великолепно. Я опять только и могла, что промычать и потянуться за новым кусочком, наклоняясь к Бора, но тут он шокировал, просто сдернув обернутое вокруг меня покрывало и открывая грудь напоказ. Удивленно уставилась на него и подтянула ткань обратно, но он замотал головой и стянул ее заново и только после этого взялся за следующий векошник, деля его опять на нас двоих.

— Хочу смотреть на тебя все время, — обласкав взглядом так же отчетливо, как делал это руками, произнес он. — Убери эту тряпку вообще.

Я колебалась всего несколько секунд, а потом отдала ему кубок с узваром и, поднявшись, размотала и отбросила свое прикрытие. Глаза Бора потемнели, ноздри затрепетали, на виске вздулась и запульсировала синеватая вена. Он махом осушил сосуд и наполнил его снова, громко звякнув посудой.

— Ешь, жена моя, ешь… — хрипло пробормотал он, продолжая прямо-таки шарить по моему телу, отчего мне становилось то жарко, то пробегал озноб, в открытой его взору груди сладко заболело, она отяжелела, а вершины отвердели, и даже касание воздуха почудилось дразнящей щекоткой.

— Больше я не могу, — отказалась от пятого поделенного векошника, прерывая установившееся между нами напряженное молчание.

Бора снова гулко сглотнул, забрал у меня питье и отставил подальше, вместе с блюдом, без всяких предисловий развернулся и уткнулся мне лицом в колени, сразу целуя и прикусывая кожу торопливо и жадно, будто так утоляя голод, терзающий его по-настоящему. Боднул меня, вынуждая откинуться, и прежде чем я успела и звук издать, погрузил в море яростной, бесстыдной ласки. Я загорелась с полувдоха, словно прежнее возбуждение и не угасало, а лишь взяло краткую передышку. И пережив новый, подаренный им умопомрачительный взлет, приняла его в себя с долгим блаженным стоном, которому мой муж вторил своим, будто вот такое наше соединение дарило неописуемое облегчение нам обоим, еще даже до того, как страсть достигнет своего предела и найдет ослепительное освобождение, принося полное расслабление вслед за этим.

В следующий раз я проснулась только ранним утром, точнее, была разбужена Бора, что прижимался ко мне сзади, распаленный и, казалось, еще более нетерпеливый, чем раньше.

— Ты, похоже, всерьез решил выполнить свое обещание лишить меня способности к передвижению, — сонно пробормотала я, чувствуя, что внутри все тянет и побаливает с непривычки, но при этом все равно увлажняется и откликается вожделеющими сжатиями мышц на каждый его толчок в мою поясницу, поцелуй в шею и ладонь, настойчиво и умело стискивающую грудь.

— Еще как всерьез, — резко выдохнул Бора в мою влажную кожу и закинул ногу себе на бедро, открывая для проникновения. — Нет сил остановиться… не теперь, когда ты вся моя.

В его голосе совсем не было сонливости, как в моем, он был пропитан томлением и жаждой, как если бы мой супруг и не спал вовсе, а просто давал отдых мне, изводясь сам в желании, что никак не угасало. Невзирая на легкий дискомфорт, я охотно поддалась ему — эта его ненасытность была заразительна, требовательность рождала необходимость отдаваться, а не сжиматься и отталкивать. Моя голова кружилась, и плоть отзывалась, как никогда прежде, ликуя от такой силы чувственной потребности его во мне, а все неприятные ощущения исчезли вмиг. Мой супруг меня хотел, именно меня, да так, что не мог насытиться. Понимание этого неожиданно обращало и меня саму в некое незнакомое прежде создание, готовое к непрерывному наслаждению и забывшее о стыде и существовании всего мира за пределами наших жарких объятий.

Однако когда проснулась второй раз, супруга рядом не было. Сев на кровати, я в полной мере прочувствовала всю интенсивность наших слияний, но вместо того чтобы упрекнуть себя за пережитые безумства и излишества, на которые шла с охотой, растерянно улыбнулась, ощупывая опухшие губы, вздрогнув от натертости сосков, пространства между бедрами. Все мое тело, каждый изгиб и кусочек кожи будто все еще подвергались безостановочным атакам неугомонного рта Бора, настойчивым поглаживаниям и сжатиям его пальцев и ладоней, колючему поддразниванию его щетины, щекотному скольжению его длинных волос.

Ноги не слишком уверенно держали меня, и если так пойдет и дальше, то я действительно буду испытывать проблемы с хождением. Почему эта мысль меня не угнетает? Я сошла с ума? Почему такая требовательность, даже алчность супруга до близости, после совсем недавней сдержанности и бережной терпеливости не пугает и не отталкивает меня?

Размышляя на эту тему, я оделась и хотела уже спуститься вниз, когда со стороны окна донесся то ли детский, то ли слишком тонкий женский крик, а вслед за ним мои внутренности сотрясло от жуткого рычания — такого, какое я слышала вчера из мрачного каменного каземата и собиралась выяснить его природу у мужа, да так и забыла, растеряв весь ум в его руках.

Бросившись на звук, я прильнула к стеклу. Окно нашей с Бора спальни выходило на заднюю часть общего двора, тихую, без всяких строений, просто свободное пространство от дома и до городьбы, за которой открывался вид на мутно-серую широкую ленту стылой сейчас реки. Разглядеть поначалу ничего не удалось, и я стала дергать рамы, распахивая их, собираясь обозреть и место впритык к стене, как вдруг в поле зрения появилась бегущая что есть сил растрепанная девушка. Лишь на секунду мне подумалось, что по странности у нее были волосы гораздо более темного оттенка русого, нежели мне случилось до сих пор видеть у аниров, но тут вслед за ней из-за угла дома выскочило самое настоящее чудовище.

Громадный зверь, ростом превосходящий годовалого жеребенка и много шире и мощнее его, стремительно сокращал расстояние между ним и жертвой, которая издала очередной истошный визг. Длинная шерсть цвета грязного снега, безумно оскаленная морда, широченная спина, страшные загнутые когти и низкий протяжный рык, изливающийся из пасти — от всего этого все внутри похолодело и на коже выступила ледяная испарина. В зале охотничьих трофеев Окнерда Пятого центральное место занимало чучело якобы собственноручно убитого им редчайшего и опаснейшего гривастого ирса — дикого здоровенного сородича столь любимых аристократками домашних мягколапых царапучих леганов, успешно избавляющих их роскошные дома от грызущих все подряд мерзких гри. Это создание тоже явно было в родстве с ирсом, вот только тот бы смотрелся рядом с этим детенышем.

Прыжок, еще, и монстр настиг девушку, сбил с ног, толкнув передними лапами в спину. Она закричала, а вслед за ней и я, ужасаясь от перспективы смотреть на неминуемую расправу там внизу, и замахала руками, за малым не выпав наружу, силясь хоть как-то отвлечь тварь от несчастной. Но произошедшее дальше потрясло меня еще сильнее, нежели могла бы картина жестокого убийства.

Зверь рывком перевернул отбивающуюся и визжащую девушку, навис над ней, начав неуловимо меняться. Его еще секунду назад совершенно обычные, хоть и смертоносные лапы приобрели подобие человеческих рук, да и все очертания тела стали больше напоминать людские, хоть мохнатая шкура никуда и не делась. А в следующий миг это порождение ужаса разодрало на девушке одежду и навалилось, вклинивая свои бедра между ее ног и явно собираясь совершить отвратительное насилие, но зычный низкий окрик предводителя заставил создание замереть и оглянуться через плечо, пусть и не отпустить смертельно напуганную добычу.

Я испытала одновременно и прилив облегчения, завидев обнаженного по пояс Бора и еще нескольких воинов, быстро приближающихся к месту нападения, и тут же удушливый страх за него, потому что не заметила ни у одного из мужчин в руках никакого оружия. Как они собираются уничтожить этого ненормального хищника-насильника? Размышлять о невообразимой метаморфозе, произошедшей на моих глазах, разум пока категорически отказывался.

— Увиго! Отпусти! — снова рявкнул мой супруг, и мне почудилось нечто такое интенсивно властное в его голосе, что в животе скрутился тугой узел, а колени стали подгибаться будто сами собой.

Но монстр и не подумал подчиниться. Склонился к самому лицу девушки и вжался в нее еще крепче, прогибаясь в пояснице, как если бы был просто не в силах остановиться.

— Не смей! Она меня выбрала! — крикнул один из сопровождающих Бора, совсем еще юноша, и рванулся к паре на снегу, но двое других мужчин, гораздо старше, схватили его и повалили, удерживая под собственным весом, пока тот отчаянно сопротивлялся.

— Моя! — пророкотало в ответ чудовище, и я едва не вывалилась из окна от изумления.

— Отпусти ее, Увиго! Повинуйся! — грохнул голос предводителя, и узел в моем животе стал еще жестче.

Двигаясь словно по сильнейшему принуждению, зверь стал сползать с девушки и медленно поворачиваться к Бора, не рыча уже, а скорее уж тоскливо скуля.

— Вот так, мальчик, хорошо. — Тон супруга смягчился, хотя по-прежнему был пронизан бесконечно повелительными нотками. — Молодец, давай возвращай кожу, и мы во всем разберемся. Так бывает, парень, женщины вольны выбирать сами и не всегда это нам по душе.

Я боялась вздохнуть, наблюдая за тем, как свирепое чудище окончательно отпускает свою жертву, склоняя покорно мохнатую башку перед моим неторопливо, но абсолютно уверенно приближающимся мужем, однако несчастная девушка, видно, не выдержала напряжения и вскочила резко на ноги.

— Рекра, нет! — успел только вскрикнуть Бора, перед тем как она попыталась рвануться в сторону в своих разодранных лохмотьях.

Смирение монстра мгновенно слетело, как и не бывало, он прыгнул на нее, снова подминая, провыв «Моя!», и будто этого всего было недостаточно, так еще и тот парень, которого сдерживали воины, стряхнул их, вставая во весь рост, и прямо под моим шокированным взором обратился в точно такое же существо, что и первый нападавший. Двумя огромными скачками он добрался до противника, сбивая того с бедняжки, и они сцепились, покатились ревущим и оставляющим кровавые следы на снегу клубком. Мысли мои застыли, не в состоянии принять то, что видела.

— Прекратить! На землю оба! — В этот раз приказ Бора походил на обвал из камней, что ухнул гигантской тяжестью на мои плечи, и ноги таки не удержали меня, подогнувшись, и не упала, лишь вцепившись в подоконник.

Точно как и я, на колени рухнула только успевшая встать девушка, и даже аниры, пришедшие с предводителем сразу и появившиеся на шум позже, а вот дерущиеся звери как и не заметили его, продолжив терзать друг друга.

Издав громоподобный рык, Бора шагнул к ним, и мой рот распахнулся в безмолвном вопле, оттого что и он из человека перекинулся в животное, еще громадней, нежели те двое, и его ослепительно-белая шкура блеснула в лучах утреннего светила, когда он размытой линией устремился к бьющимся. Моим легким все никак не давался новый вдох, голова опустела от потрясения, не принимая неоспоримой правды, а во дворе уже все было кончено в считанные секунды. Оба молодых зверя оказались повержены и распластаны рядышком, уткнувшись в снег, а Бора… нет-нет, шарааков демон, коим стал мой супруг, стоял, поставив широкие когтистые лапищи на их затылки, и, задрав оскаленную морду к небу, издал оглушительный рев. Он начал опускать горящий торжеством взгляд ярко-голубых, таких уже знакомых и пронизавших душу глаз и натолкнулся на меня, застывшую каменным изваянием.

Поза существа, скрывшего под своей шкурой мужчину, с которым я была близка, моментально изменилась. Победоносный и подавляющий вид исчез, глаза цвета опасного идриса зажглись тревогой, и он оставил в покое юнцов, двинувшись в сторону дома неуверенно, будто подкрадывался. Его окликнули со стороны толпы, сразу устремившейся к девушке и подравшимся, но увидеть, кто это, я не могла — оторваться от ужасающего и завораживающего приближения зверя было сверх моих сил. Опомнилась я лишь тогда, когда, подобравшись вплотную к деревянной стене, Бора встал на задние лапы, впился громадными когтями в бревна и просто стал по ней взбираться, все так же не отпуская моего взгляда, словно тот был незримой сетью, удерживающей меня на месте.

Но скрежет когтей и крики воинов, явно пытающихся остановить своего предводителя, отрезвили, и я шарахнулась от окна так резко, что едва не упала на зад, и тут же снаружи прилетел громоподобный рев, что ударил в спину с мощью ураганного, сбивающего с ног ветра.

Я метнулась сначала к двери, но потом меня настигло понимание, что бежать некуда. Все вокруг, каждый здесь, очевидно, были такими же, как сам Бора и те парни — спасения у них искать бессмысленно. Никто в этом доме и за его пределами не станет мне защитой, и монстр волен сотворить со мной все, что ему заблагорассудится: растерзать, сожрать заживо, надругаться в зверином обличии, чего избежала та несчастная. Избежала ли? Ведь второй претендующий на нее был таким же чудовищем! Все эти мысли пронеслись в моем разуме молнией, порождающей и тут же выжигающей отчаяние и покорность перед неизбежностью приближающегося ужаса. Шок и паника переплавились в ярость. Я кинулась к сундуку мужа и выхватила лежащий сверху свадебный подарок главного рунига, как раз в ту секунду, когда белоснежный хищник перемахнул через подоконник, бесшумно становясь посреди комнаты.

Пятясь, я отбросила тяжелые инкрустированные ножны и выставила перед собой клинок. Тонкое сверкающее лезвие выглядело таким смехотворным на фоне медленно надвигающейся на меня мощи, но я махнула им, оскаливаясь подобно самим этим монстрам, готовая драться, несмотря ни на что. Ранить такое существо, скорее всего, будет значить лишь привести его в бешенство, но лучше пусть убьет сразу, не мучая и не проводя через насилие. Взывать Даиг о помощи и спасении нет смысла. Только мерзкие порождения шараака, его кровные потомки способны менять личину на звериную — так гласили священные тексты, и одного из них я приняла добровольно в свое тело как своего супруга, с ним я соединена кровью и клятвами перед алтарем, во мне его семя, и… В шоке от осознания прижала свободную руку к животу, давясь тошнотой и пониманием обреченности. Я замарана теперь безвозвратно, поддалась пороку, отдала себя на ложе монстру, наслаждаясь каждой секундой этого, и, возможно, уже ношу в чреве новое поколение таких же чудовищ!

Рука с кинжалом затряслась, ощущение безнадежности вернулось с новой силой. Мне действительно нет больше никакого смысла жить. Ведь то, что я совершила, с готовностью и радостью отдаваясь Бора, — это не ошибка, которую можно исправить временем и покаянием. Такую вину перед Пресветлой и собственной душой не искупить ничем.

Отступать мне больше было некуда, спина уперлась в стену, выставленная вперед кисть с оружием дергалась, щеки стали мокрыми, горло высохло и конвульсивно сжималось, дышать было нечем. Я мертва, не важно, что сердце все еще грохочет. Все это уже не имеет смысла.

Ноги ослабли, и я сползла по стене, уставившись в морду приближающегося хищника, и содрогнулась, снова встретившись с ним глазами. Это не был взгляд зверя. Нет, на меня смотрел тот самый человек, мужчина, заставлявший трепетать и плакать совсем не от ужаса! И это было хуже всего. Непереносимо!

Белоснежный монстр вытянул шею, прижал уши и опустил голову, издавая протяжный негромкий звук, и в нем отчетливо слышалось… отчаяние? Такое же, что владело сейчас и мной. Между нами оставалось меньше двух шагов расстояния, и неожиданно он лег на живот, вытягиваясь во весь огромный рост, и пополз, продолжая сотрясать воздух этим тихим печальным рокотанием, исходящим откуда-то из его объемной грудной клетки, и не разрывая контакта наших взглядов. Его передние лапы уже почти коснулись пальцев моих ног, я импульсивно поджала их, и звук стал практически жалобным, а приближение прекратилось. Около минуты я вглядывалась в него, а он в меня, и странным образом внутри стали появляться едва заметные зачатки спокойствия и тишины, пусть общая безысходность никуда не делась. Обратной дороги для меня нет, вернуть ничего нельзя. Но почему тогда, чем больше я смотрю на зверя передо мной, тем легче становится дышать и тиски, сжавшие сердце расслабляются, а рука с клинком опускается? Я почти разжала пальцы, выпуская смертоносный металл, когда со стороны двери донесся шум, топот и крики, и Бора вскочил, меняясь до неузнаваемости, становясь опять ужасающим.

В комнату ввалился Инослас, выкрикивающий мое имя, вслед за ним аниры, пытавшиеся его удержать, но предводитель опередил их — нанес сокрушительный удар широченной лапой по телу рванувшегося ко мне рунига, вспарывая его одежду и кожу. Хлынула кровь, раздался рев, новые вопли — полный хаос и безумие. Иносласа схватили и выволокли прочь. Я вскочила, снова выставляя свое единственное оружие перед собой, а Бора, рявкнув вслед своим людям так, что у меня, кажется, треснули кости от силы звука, изогнул спину дугой, содрогнулся и спустя несколько вдохов встал передо мной уже в человеческом обличии, обнаженный, с искаженным лицом, пугающий диким пламенем, изливающимся на меня из его глаз, едва ли не больше, чем зверь только что. Он шагнул ближе, позволяя острию упереться в центр его ходившей ходуном груди, и на гладкой коже появились кровавые росчерки царапин.

— Еще на рассвете ты таяла в моих руках, отдавая всю себя, топила в своей благословенной ласке и влаге, а сейчас готова убить? — грубым, еще не своим голосом спросил он.

— Я отдавала себя супругу… человеку, но не зверю! — не сдержавшись, выкрикнула я, чувствуя отчего-то боль, будто порезы множились на мне, а не на нем, но клинка не отвела.

— Ну так я и есть тот самый мужчина! — Щека Бора дернулась.

— Нет, ты не он! Ты лжец и чудовище! — выпалила я. — Монстр, из-за союза и близости с которым моя душа теперь навечно потеряна и заражена скверной!

— Справедливая плата, моя Ликоли, учитывая, что моя давно уже была украдена и заражена тобой! — Предводитель подался вперед, буквально насаживая себя на лезвие.

Я с криком отпустила рукоять, но проклятый клинок так и остался торчать из его груди, а по животу полился красный поток.

— Что ты творишь?

— Позволяю тебе сделать то, чего ты желаешь, — мрачно усмехнулся он. — Всегда буду позволять, кроме одного — покинуть меня, Греймунна! Для этого я действительно должен быть мертв, но чтобы прикончить меня, тебе не понадобится никакое оружие, жена моя!

Развернувшись, Бора пошел в купальню, ступая тяжело, совсем не по своему обыкновению, а как будто неся на плечах тяжкую ношу. Ее груз я чувствовала и на себе, как неподъемный камень лег сверху, не давая вздохнуть. Слезы лились по щекам, да только я и понять не могла, отчего они так горьки. Опустив глаза, я заметила повсюду багряные следы. На полу, там, где утаскивали раненного Иносласа, у моих ног, на пальцах… Повинуясь порыву, бросилась в ванную, чтобы увидеть, как мой супруг опускается в лохань.

— Что ты делаешь? — возмутилась, вместо того чтобы убраться. — Тебе лекарь нужен, а не купание!

— Не нужен, Ликоли, — покачал головой он, глядя печально, и указал на уже тщательно отмытый лежащий тут же на лавке кинжал. — Возьми его, если так тебе теперь спокойнее в моем присутствии. Но знай, что анира в любом обличии этим ножичком не остановить и не убить. Разве что каким-то чудом сердце вырезать или голову снести.

Он окунулся с головой и выбрался из воды, демонстрируя мне лишь красноватую полоску поврежденной кожи там, где было ранение.

— Настоящие раны нам нанести можно лишь инеевым серебром или выструганным из переступника копьем, — пройдя мимо меня, он стал обтираться.

— Зачем говоришь мне это? — Не безумие ли такое сообщать той, что только что убить тебя пыталась. Хотя разве я и правда пыталась?

Бора лишь одарил меня еще одним полным грусти взглядом и пошел одеваться, а я же следом, как привязанная. Глядела и глядела на его спину, на плечи, на вздувающиеся от движения мускулы, и голова моя не умещала, что только что все это было скрыто звериной шкурой. Зачем он откровенничает со мной после такого? Хочет вернуть доверие, которому больше не бывать, или же указывает мне, что, даже зная подобное, я ему не опасна? По коже вдруг пробежал озноб. Что со мной сталось бы, причини я действительно вред ему? Здесь я по его воле, в его власти, но и лишь под его же защитой. Потеряй я ее или его расположение сейчас, и что со мной будет? С чужачкой, которую не любят, боятся, считают колдуньей? Дорога домой закрыта однозначно, и это признание Бора в уязвимых местах их племени — дополнительное напоминание мне об этом. Или я с ним, или меня нет, выходит.

Предводитель стоял полностью одетым у уже закрытого окна и глядел наружу, я же, ощущая себя раздавленной и опустошенной, просто села на край постели, сложив руки на коленях, и уставилась в стену. О чем нам говорить — не представляю. Я в западне, из коей нет выхода. Он — хозяин этой клетки. Клетки, что удерживает, но и обороняет… если он не решит иначе.

— То, что ты видела… с девушкой и теми парнями, — произнес он, не оборачиваясь, — это хоть и могло показаться чем-то ужасным, но на самом деле не совсем так. Рекра и Увиго прежде вроде как сладили, все думали вместе им быть. Но как пришел возраст его переворота, все пошло не гладко. Большинство из нас мирятся со своим зверем быстро — месяц-другой. Угомоняют его, верх берут, возвращают и кожу, и разум человеческий, ибо прежде всего мы люди, Ликоли. По своему выбору и по наказу нашей богини.

Я не посмела возражать, ведь в наших священных текстах записано совсем иное. Не могут они быть людьми, просто не могут. Звери, что человеческой личиной лишь прикрываются.

— Увиго никак со зверем совладать не мог, оттого и был больше года заперт в капонире, пока мы ему помогали, учили, наставляли. А Рекра… ждать его замаялась. Молодая ведь, горячая, и выбрала другого. А парень, как вышел наконец, с горем справиться не смог, да опять случайно перекинулся.

— Он за ней гнался и собирался… взять силой. — Почему бы мне не помолчать? Странно, что Бора вообще решил мне все объяснять, вроде как оправдывать и их, и себя, как будто имеет значение, что я на самом деле об этом думаю.

— Нет! — гаркнул он, и стекла звякнули. — Не стал бы он! Когда по любимой скучаешь, желаешь ее, все внутри пылает, болит, ровно режут тебя на части, Греймунна. Прикоснуться хочется — мочи никакой нет, хоть подышать ее ароматом, хоть каплю тепла ощутить. Но силой брать — никогда!

Он снова замолчал, и мне почудилось, ждал от меня чего-то. Я же понимала, что еще и не представляю, как мне жить дальше здесь. С этим мужчиной, без которого шансов у меня нет, а с ним страшно, и восстают натура и сознание. С пониманием, что вокруг ходят скрытые под масками звери, пьют-едят, говорят, и с одним из них мне дальше делить постель.

— Думаю, нам стоит спуститься на завтрак, а после я бы хотела навестить кресса Иносласа, — поднимаясь, пробормотала я.

Время моей паники и бессилия прошло, пора вернуться здравомыслию. Бесить предводителя аниров мне никак нельзя, показывать, что раздавлена, никому не собираюсь, взывать к Даиг тоже. Нет у меня уже ни родины, ни богини-заступницы, ни супруга, что почти заставил поверить в возможность хорошего для меня.

— Ему не следовало вмешиваться! — раздраженно ответил Бора. — Тебе от меня защиты не требуется, а вставать между аниром и той, что он диалой избрал, сумасшедшим быть надо. Но не ведал он всего и готов был защищать тебя, несмотря ни на что, и нет во мне гнева к нему.

— Отсутствие твоего гнева позволит ему выжить после… такого? — Да замолкни же ты уже, Греймунна!

— Его раны не смертельны, а больше их не станет, вот что значит отсутствие моего гнева, — нахмурившись, предводитель предложил мне руку, намереваясь отвести вниз.