ГЛАВА 21

Моя рука тряслась, словно я жутко замерзла, и ничего поделать с этим не могла. Перед глазами вместо раскрытой ладони Бора упрямо стояло видение широченной когтистой лапы, способной убить одним ударом, и, заставив себя коснуться его кожи, я вся покрылась испариной от такого принуждения над собой, инстинктом, что вопил бежать от хищника со всех ног. Предводитель выдохнул с неприкрытым облегчением и, стремительно склонившись, прижался губами к тыльной стороне моей кисти, вызвав новую волну дрожи, и она возмутила меня тем, что не вся была порождена страхом и отвращением. Тепло касания его рта… того самого, что ласкал мою плоть так, что просто возносил над нею… До чего же, выходит, я легко допустила в свою душу скверну. Глубоко, быстро, что даже теперь, зная мерзкую правду, не могу избежать невольного трепета.

— Благодарю, — прошептал Бора, выпрямляясь, пусть и не взглянул мне в лицо.

Мы пошли вниз, а я никак не могла совладать с бушующими внутри чувствами. Они были похожи на весенние бури дикой силы, которые налетали всегда на столицу непредсказуемо и так же быстро удалялись, но оставляли после себя столько хаоса, что последствия приходилось устранять много дней.

Десятки воинов уже сидели за длинным столом, утоляя голод, и я вся сжалась, ожидая множества осуждающих или откровенно враждебных взглядов от присутствующих. Но нет, большинство просто поприветствовали нас с улыбками, и лишь несколько воинов, чьи лица уже достаточно запомнились мне, так как они всегда первыми появлялись рядом с моим супругом, зыркали то на меня, то на предводителя с тревогой и будто ожидали чего-то дурного. Что значит это беззаботное спокойствие основного сборища? Они не посвящены в подробности случившегося между мной и Бора или просто игнорируют это? Подобные происшествия, когда люди узнают о природе аниров, — рядовое событие в Аргасте? Все ли способны потом понять и принять, или же… Учитывая, что слухи не покинули пределов их государства за столько лет, никаких «или» быть не может. Либо принимают, либо не выживают — обратно-то никто не возвращался.

Вкуса и вида кушаний я ни за что бы не вспомнила, потому как все мое внимание было сосредоточенно на том, чтобы не меняться в лице, принимая от супруга предлагаемые им угощения, как уже было заведено между нами. Сейчас же каждый кусочек вставал в горле комком, разливаясь на языке лишь вкусом пепла. А еще я никак не могла прекратить всматриваться в окружающих, мучая свой разум попытками рассмотреть в них нечто, что бы разительно отличало их от обычных людей, среди которых я жила большую часть своей жизни. Не знаю, может, форму ушей, особые черты лица, общие для всех, более острые зубы… но ничего. Совсем. Мужчины как мужчины. Да, рослее и мощнее привычных мне гелиизенцев, особенно аристократов, однако никаких животных черт разглядеть не удавалось. Так же как в женщинах, красивых, сильных, щедро одаренных изгибами и привлекающими противоположный пол прелестями. Все они ели, пили, улыбались, вели какие-то речи, шутили… А в ушах все стояли слова, сказанные Бора: «Мы прежде всего люди, Ликоли». Меж тем и от видения, как он, тот, кого я целовала горячо и безудержно по собственной воле, перед кем распахнула бедра, отдаваясь целиком, с кем познала нечто, о чем и не грезила доселе, не зная, что такое между супругами реально, обращается зверем, избавиться была не в состоянии.

— Ты насытилась, жена моя? — спросил предводитель, заставив-таки слегка дернуться от чрезмерной близости его губ к моему уху. — Все еще желаешь пойти к своему земляку?

Я кивнула, пусть на самом деле, неимоверно хотела остаться наедине с собой и без свидетелей, без необходимости держать лицо и спину прямо, без оглядки на чужую реакцию и ее последствия пережить все окончательно.

Но, похоже, пока такого шанса мне мой супруг предоставлять не намеревался. Страшился, до чего могу дойти от таких мыслей, или же целенаправленно давил, вынуждая принимать новое положение вещей сразу же, давая понять, что отныне все будет только так? Что не позволит возникнуть расстоянию между нами, хотя бы внешне и для всех вокруг, а то, как я справляюсь с этим, не имеет значения. Забота это или же почти прямое насилие, дорожит он мною или указывает на границы западни, в которую поместил, возжелав получить для себя? И рискни я испытать эти границы, какой будет моя кара?

Комната главного рунига была расположена в мужском крыле дома, почти в самом конце коридора по правую руку. Внутри сильно пахло какими-то травами и царил полумрак, так что рассмотреть самого Иносласа, неподвижно лежащего на постели, мне удалось не сразу. Судя по всему, он был обнажен, и лишь нижняя часть тела прикрыта простыней. Я подошла ближе, тогда как Бора остался стоять в дверях. У постели рунига сидела незнакомая женщина, мое появление не удивило ее, по крайней мере, виду она не подала.

— Спит, — только и сказала она, непонятно, мне или Бора.

— А почему его даже не перебинтовали? — шепотом возмутилась я.

На четырех глубоких длинных ранах, пересекавших торс Иносласа, действительно не было повязок, они только были обильно покрыты странной зеленоватой кашицей.

— Так быстрее заживет, царапины дышать должны, — невозмутимо ответила женщина и подложила веточку сухой травы в кипящую над свечой в глиняной чаше воду, и аромат, царивший в комнате, стремительно стал гуще.

Я едва сдержалась, чтобы не вспылить, когда она нарекла царапинами эти ужасные раны.

— Я могу быть уверена, что здесь знают, как лечить… людей? — максимально спокойно спросила, повернувшись к мужу.

— Конечно, Ликоли, — кивнул предводитель, глядя поверх моей головы, избегая прямого контакта глаз.

Стыдно ему? Или же, наоборот, не хочет показать, что не испытывает никаких угрызений совести при виде покалеченного им человека. Сколько же у меня к нему вопросов, вот только задавать их что-то противится во мне. Какой смысл? Если аниры — шарааковы потомки, то разве дождусь я правды.

— Не стоит беспокоиться, встанет этот воин на ноги не позднее завтрева, — сказала мне в спину приставленная сиделка.

— Я бы хотела остаться с крессом Иносласом. — Наедине. Я нуждалась в том, чтобы побыть наедине с тем, в чьем происхождении была уверена, услышать, если повезет, пару язвительных слов от этого вредного рунига, что помогут мне обрести хоть какую-то опору под ногами, но, еще не договорив, поняла, что получу отказ.

— Нет необходимости. — Предводитель не повышал голос и никак не давил, но сомнений не возникало: спорить или просить бесполезно. — Идем одеваться, я собираюсь отвести тебя теперь в капонир.

Мое горло сжалось, ноги вдруг ослабли, а на голову словно рухнул тяжеленный камень, оглушая и оставляя звон. Он собирается отправить меня в тот самый каменный каземат, где содержит свой же не пришедший в ум молодняк? Но за что? За то, что не смогла принять его в зверином обличии с распростертыми объятиями? Оскорбила словами? Но разве я от этого стала настолько опасной для всех, чтобы запирать меня в таком кошмарном месте? Или это демонстративное наказание, чтобы подтвердить безупречность главенствующего статуса предводителя? Практически уверена, что будь на месте Бора мой облеченный властью дядюшка, и меня даже не удивил бы такой порядок действий, но почему-то в то, что мой супруг готов пользоваться теми же методами, дабы сохранять незыблемым свой властный образ, верить совсем не хотелось. Такому, как он, разве вообще нужно это?

Мои руки дрожали, и одеваться выходило очень медленно, и теперь я сама не встречалась глазами с предводителем, не в состоянии наблюдать за нарастанием там гнева из-за моей нервной неловкости. Неожиданно Бора опустился на колени передо мной, собираясь обуть в меховые сапожки, как делал и прежде, но это доконало меня.

— Как надолго ты собираешься запереть меня? — выпалила, не в силах сдержаться, борясь с жалкими спазмами в горле. Я не могу заплакать перед ним, это недостойно моего происхождения.

Бора вскинул голову, уставившись на меня с нескрываемым изумлением, нахмурился и закрыл на мгновение глаза, будто просто устал видеть меня, а потом вдруг швырнул обувь в стену, пугая меня, и вскочил. Заметался по комнате, запуская пятерню в волосы, растрепывая их и нещадно дергая, выглядя дико злым.

— Почему, почему, жена моя, первое, что ты подумала, — это дурное? — почти взревел он. — Почему что бы я ни делал или ни собирался, в первую очередь видится тебе угрозой?

— Ты сказал, что отведешь меня в эту вашу тюрьму! — защищаясь, выкрикнула, сжимая до боли кулаки, но это не помогло. Слезы прорвались и полились, а всхлипы не давали нормально говорить. — Что… что я должна… должна была подумать после… такого?

Бора снова резко с глухим стуком опустился на колени, и на секунду мне показалось, что он собирается уткнуться мне лицом в колени, но, покачнувшись вперед, он этого не сделал, только аккуратно вытер мою мокрую щеку большим пальцем, прикасаясь минимально. Какая-то трусливая часть меня молила отшатнуться, но я не шелохнулась.

— Прости меня, — пробормотал он сдавленно, как сквозь муку, — за то, что пугаю все время. За то, что я таков, какой есть, и другим мне никогда не быть. За то, что связал наши жизни вместе и вовек нам уже не развязаться, Ликоли. Сейчас тебе тяжко и дальше, может, не станет легче, но не расстаться нам, не разойтись, невозможно это. Прости и за это, прости и попробуй полюбить и такого. А не сможешь — так смирись, чтобы терпеть меня было не так невыносимо.

Мне нечего было ему пока ответить. Что тут скажешь? Что я и правда стану пытаться искать в своем сердце место для него… вот такого? Или пообещать, что сумею покориться и терпеть всю оставшуюся мне жизнь? Кто раздает подобные обещания? Уж точно не я.

Бора и не стал пытать меня вопрошающим взглядом, требуя хоть чего-то, просто вздохнул и, развернувшись, сел на полу рядом с постелью, на которую я бессильно опустилась, едва прикасаясь к моим коленям плечом.

— Я хотел просто показать тебе тех самых мальчишек, что ты видела в иной ипостаси, дать тебе поговорить с ними, увидеть в них обычных людей, не безумных чудовищ, жена моя, — сказал он, потерев лицо раскрытыми ладонями. — Но никуда мы пока не пойдем. Не тогда, когда я неверными словами довел тебя до слез, а утешить и не в силах.

— Не ты меня довел, не в это раз уж точно, сама надумала себе… — призналась я честно.

— Нет, моя вина. Ведь у тебя сложилось впечатление, что капонир — это тюрьма, узилище, куда попадают за проступки, коих ты, между прочим, и не совершала. Мне стоило подумать, что это каждому местному сызмальства известно: там место безопасности, где утихомириваются, примиряются две наши половины. А вот тебе откуда это знать?

— Тебе нужно было рассказать мне раньше… хоть что-то, — я не упрекала, не время для этого.

— Я хотел, ты себе и представить не можешь, сколько думал об этом, — протяжно вздохнул мой муж. — Только как? Какими словами? Где их найти правильные? Жил я столько лет и знать не знал, что однажды придется всю душу себе думами вымотать, решая, как сказать своей возлюбленной, кем рожден, что убеждать нужно будет, что не монстр я какой-то. Что даже устыдиться и горевать случится за то, что таков, и взглянуть на меня не сможешь больше так же, как этой ночью смотрела. У аниров принято гордиться зверем, восхищаться его силой, Греймунна, а теперь я… сожалею, и от этого мне плохо… очень.

Правильно ли испытывать сейчас стыд за то страдание, что звучало в словах моего супруга? Мне ли не знать, что глупое сердце не спрашивает разума, выбирая, к кому прикипеть, не ищет достойных или просто хотя бы подходящих, тех, кто наверняка убережет его от ран и разочарований. Желать меня в жены было неправильно для Бора, с кем-то из своего народа он не проходил бы через боль и трудности, как теперь со мной. Но много ли я вспоминала о правильном и неправильном, когда решилась на тот безумный побег с Алмером? С тем, кто нисколько не заслуживал и крошечной доли совершенной мною глупости, понесенных потерь. Тот мой выбор и сделанный при нашей встрече Бора несопоставимы? Разве? Да, я сюда не сама стремилась, в жены ему не набивалась, но перед лицом Даиг клятвы принесла. И это первое и последнее, в чем меня неволил этот мужчина. Быть с ним, всегда, не обещая освобождения от этого союза или даже от своего внимания никогда в будущем. И на миг забывая о наличии за его плечами зверя, спрошу себя, не о том ли мечтает любая девушка, выходя замуж? Быть центром внимания своего суженного, знать, что он дорожит тобой по-настоящему, что ему важно быть необходимым тебе настолько сильно, что это болезненно. И все же… действительно забыть о том, кто он, помимо того, что человек… Как?

— В наших храмовых текстах говорится, что Пресветлая Даиг, благодетельница и покровительница людей, была чиста и целомудренна целую вечность, и мир тогда был так же светел и лишен злобы и пороков. Но однажды из глубины своих подземных владений зачем-то выбрался Шараак — темнейшее существо из возможных, чье дыхание — грех, кровь — яд, желания — мерзость. Жуткий зверь, со смертоносными когтями и зубами, безобразной волосатой шкурой, глазницами, из которых изливается мрак. Узрев прекрасную Даиг, он воспылал к ней неукротимой похотью и стал осаждать своими домогательствами. Но Пресветлая только посмеялась над его грязными потугами привлечь ее и велела убираться прочь. Обуял дикий гнев Шараака, и начал он метаться по миру, сея гадости в чужих сердцах и разрушения в их домах и начинаниях, не в силах перестать вожделеть Даиг. Дойдя до края, он в один из вечеров наткнулся на прекрасного спящего юношу, набросился и растерзал, лакая кровь, как воду, люто завидуя его облику, жаждая его в надежде, что такого бы Пресветлая так легко не отвергла, не веря, по своей исконной испорченности, что нет в богине вообще подобных его собственным желаний. И произошло темное чудо — он обратился в такого же красавца и явился под этой личиной на старый праздник начала зимы, тот, что теперь принято считать самым дурным днем в году и самой опасной ночью. Пресветлая в старину не чуралась веселиться вместе с простым людом, ела наши яства и пила легчайшие сладкие наливки, танцевала у костров. Коварный Шараак приблизился к Пресветлой и незаметно отравил питье в ее кубке дурманом, а потом похитил и овладел ею, пребывающей в мире тяжких грез. А на утро действие крови юноши иссякло, и, проснувшись, Даиг обнаружила себя обесчещенной отвратительным чудовищем, что взирало на нее с торжеством. Но недолго Шарааку довелось радоваться подлой победе. Придя в ярость, Даиг явила всю дарованную ей от рождения силу и набросилась на него, жестоко раня и желая убить безвозвратно. Только и оставалось обманщику, что бежать обратно в свои подземелья, оставляя за собой след из тысяч и тысяч капель порченой крови. И там, где его кровь упала на снег, она дала жизнь его гадким порождениям — демонам, что способны надевать человеческий облик, как мы носим одежду, но под ним их суть остается звериной, чудовищной, как и у того, от кого они ту жизнь получили. И их предназначение — снова и снова соблазнять, совращать, заражать грехом души любимых Пресветлой людей, причиняя этим обиды и боль женщине, которой Темный хоть владел, но не сумел завоевать.

Бора слушал меня, замерев, чуть склонив голову набок и хмурясь все больше.

— Что же, мне остается лишь просить у тебя простить еще одну мою вину, — мрачно заявил он, когда я закончила. — Я не утрудился узнать хоть что-то о твоей вере, а времени у меня для того было достаточно.

— Что бы это изменило в том, кем ты являешься? — удивилась я.

— Ничего, но за столько недель, ожидая тебя, скорее всего, что-то придумал бы, как дать тебе знать, кто я и что никакого отношения к мерзким созданиям из ваших писаний отношения мы, аниры, не имеем.

— Вряд ли, — пожала я плечами. — Лгать тебе не буду, даже рискуя разгневать: появись у меня сейчас возможность, и я убежала бы отсюда, не желая возвращаться никогда.

— Даже после того, что между нами было? — вскинул голову Бора, а я прикусила губу и промолчала. — Что же, значит, мне нужно сделать так, чтобы ответ на этот вопрос у тебя появился, и из тех, что не будет равен ножу, вонзенному в мою грудь.

Неимоверная усталость охватила меня всю, руки упали, так и не закончив застегивать шубку, но, вздохнув, я заставила себя снова двигаться, пусть и хотелось всего лишь лечь и побыть некоторое время в полном покое, или хоть в его иллюзии, взять небольшую передышку от всего: от потрясений и страстей, что лавиной лились на меня, начиная с перевернувшей многое во мне ночи и раскрывшего такие тайны утра.

— Не нужно. — Бора, наполовину повернувшись ко мне, протянул руку, собираясь остановить мои справляющиеся с пуговицами пальцы, но остановился в непосредственной близости от моей кожи, глядя вопросительно. — Не стоит тебе сейчас никуда ходить, Ликоли. Давай просто побудем здесь, никуда все остальное от нас уже не денется. Секретов больше не осталось.

Я испытала сильный прилив благодарности к нему, ибо действительно нуждалась в том, чтобы не тратить последние силы на поддержание невозмутимого лица и прямой спины.

Стук в дверь в этот раз был тихим, почти деликатным, как будто стоявший с той стороны не был уверен, стоит ли вообще нас беспокоить.

— Предводитель, там к тебе рыбаки пришли, потолковать хотят о соседях, — негромко сообщил кто-то.

Мой супруг так и не отвел еще глаз, и я, сглотнув, кивнула, позволяя избавить меня от верхней одежды.

— Я могу велеть им прийти в другой раз, — сказал Бора, продолжая вглядываться, ожидая моей реакции.

— Не стоит, — покачала я головой. Не нужно забывать, что замуж мне случилось выйти за мужчину, от решений которого зависят жизни и безопасность многих его людей… даже если они вовсе и не люди.

Плечи предводителя опустились, как если бы он надеялся, что я попрошу его забыть обо всем и остаться. Но я ведь не ребенок и не хрупкий предмет, который нужно оберегать постоянно.

— Оставайся тут, отдохни, — сдвинув густые брови, буркнул он, резко поднимаясь.

— Мне запрещено теперь выходить? — сразу насторожилась я. — Без тебя?

Бора поднял взгляд к потолку, опять протяжно выдохнул и пошел к двери.

— Нет, жена моя, тебе не запрещено ни выходить, ни делать все что тебе угодно, лишь бери с собой Ронра или Вада, коли соберешься из дома куда.

Было похоже, что предел его терпения весьма близок.

Оставшись в одиночестве, я вытянулась на постели, насильно расслабляя в теле каждую мышцу, мечтая с такой же простотой избавить от напряжения и свою душу. Если бы ей можно было дарить освобождение простым усилием разума! Полежав так не знаю сколько, осознала, что легче не становится, мысли, как злобные кусачие весенние мухи, жалили и жалили, позорно подталкивая к бесконечной жалости к себе и бессмысленному вопрошению, почему же такое должно быть именно моей судьбой. Это ведет лишь к слабости, к разрушению на части, а я не хочу поддаваться. Я не развалилась на них, даже пережив все отвратительные обстоятельства предательства Алмера, конечно, не без жестоких уколов и тычков кресса Иносласа, но все же. Не сделаю этого и сейчас.

Поднявшись, я пошла умыться и долго смотрела в зеркало, убеждаясь, что мой нос и глаза уже не покрасневшие и опухшие от недавних слез. Никому видеть такого не нужно. Одевшись и обувшись заново, я решила занять себя чем-то привычным, сродни тому, что всегда приносило мне удовлетворение в прежней, не вывернутой наизнанку жизни. Спустившись, направилась на кухню, но Наргу там не застала, что и к лучшему. К этой женщине я стала чувствовать настоящую симпатию, а теперь она была в числе всех тех, кто знал и молчал. Не намекнул и словом глупой чужачке о шокирующей правде. Все они вокруг были такими же. И да, я знаю, что винить их за сохранение тайн своего народа несправедливо, ничего они мне не должны были, но все равно ощущала себя какой-то преданной. Время, мне нужно время, что успокоит загнанные сейчас вглубь, но никуда не девшиеся эмоции.

Поискав, я нашла большую ароматную лепешку с хрустящей корочкой, отломила половину и густо посыпала найденной тут же, хоть и не сразу, солью. Когда уже выходила, в двери вбежали две девчонки-подростки и застыли, испуганно уставившись на меня.

— Буду очень признательна, красавицы, если вы позовете для меня Ронра, — улыбнуться им было тяжело, но мне удалось.

Кивнув, обе с топотом ломанулись прочь. Ну и хорошо, пусть все бегают! Не хочу я сейчас никому тут стараться понравиться. Стыдно и неумно, ну и пусть.

Ронра торопливо вышел навстречу, когда я уже дошла обратно до трапезного зала.

— Здравствуй, Греймунна. — Его улыбка была такой же, как, наверное, и моя — ненастоящей, скрывающей беспокойство, тлеющее в ярко-голубых глазах.

— Я хотела бы навестить того самого вороного красавца на конюшне и отнести ему угощение, как и обещала. Не против проводить меня?

Парень не желал этого делать, скрыть у него вышло плохо, но, однако, послушно кивнул и жестом указал мне на выход.

Едва покинув дом, я практически столкнулась лицом к лицу с темненькой девушкой, что совсем недавно стала причиной схватки между двумя зверями. Она выглядела целой и невредимой, уже в новом платье, но почему-то прямо-таки втянула голову в плечи, сначала шарахнувшись от нас, а потом постаравшись быстро проскользнуть в дом. Еще одна напуганная страшной вештицей-чужачкой? Но проследив, куда она опасливо зыркнула, проносясь мимо, я поняла, что глядела она как раз на Ронра, а тот в ответ сверлил пострадавшую откровенно злым и даже презрительным взглядом. И когда дверь за девушкой захлопнулась, сын предводителя еще с пару секунд не отворачивался, кривя пухлые губы.

— Что-то не так? — спросила я у него. — Мне кажется, или ты сердит на эту бедняжку?

— Бедняжку? — с отвращением фыркнул Ронра. — Ее вина, что сегодня случилось то… что ты видела. А теперь она тут шастает мышью, как ни в чем не бывало, а парням сидеть в капонире неизвестно сколько. Бестолковая вертихвостка!

— Люди влюбляются, знаешь ли, и ничего с этим не могут поделать. Это не их вина, а просто жизнь. — Да уж, я же такая опытная, чтобы поучать его.

— Да какая там любовь, Греймунна, — закатил глаза парень, шагая рядом. — Скучно ей стало одного дожидаться, вот она к другому и переметнулась. Кто так делает? Стравливать двух молодых в такой момент, да еще и братьев?

— А у самого второго брата разве мозгов не было не связываться? — возмущенно спросила я.

— Я об этом тоже думал, — процедил мой провожатый. — Да только мы, мужчины, в женских руках что то тесто у Нарги. Мягкие, лепи, что хочешь, лишь бы трогала.

— Много ты об этом знаешь в твоем-то возрасте! — усмехнулась я.

— Знать, может, и не знаю, а все не без глаз. — И он многозначительно посмотрел на меня, открывая дверь конюшни.