ГЛАВА 22

Оказалось, мы с Ронра пришли как раз во время ежедневной чистки денников. Несколько молодых аниров выводили по очереди лошадей из стойл, и пока один из них быстро и сноровисто проходился щеткой по густой шкуре, расчесывал и так ухоженные гривы да осматривал и ощупывал копыта, двое других успевали вычистить стойло от навоза, нагружая им большую тележку, и подсыпать новую подстилку. Я даже ненадолго застряла на месте, с восхищением наблюдая за такими спорыми и дружными движениями юношей. Заметив нас, они только поприветствовали взмахами рук и вернулись к своей работе. Однако, пройдя по проходу и остановившись напротив конюшни вороного, я недовольно нахмурилась. Вычищены были все соседние денники, а в его была все такая же многодневная грязь.

— Уважаемые, я восхищена слаженностью и скоростью вашей работы, — громко произнесла я, поворачиваясь к уборщикам, и те уставились на меня в ответ с непониманием. Видно, им никто до этого не выражал восхищения по поводу их подобных способностей. — Но могу я узнать, почему этот великолепный жеребец обойден вашим вниманием и содержится в столь удручающем состоянии?

Парни поморгали, переглянулись, будто решая, кто будет отвечать нахальной и, вероятно, опасной чужачке.

— Так бешеный он совсем, — решился наконец тот, что выглядел моложе остальных, — старый оброть снял, хитрец некошный, а новый одевать не дается — дерется как одержимый. А как его без обротя выводить? А не выведешь — не почистишь, зашибет еще. Потом же на место только силой гнать, а предводитель шибко не любит, когда с животинами грубо обходятся.

— Оброть? — переспросила я, примерно уже понимая, о чем он, учитывая, что на голове вороного не было ничего, и утвердилась в своей догадке, когда мальчишка с почти совсем белыми, вьющимися на концах волосами продемонстрировал мне недоуздок.

— Оброть, — повторил он.

— У нас его недоуздком зовут, — сообщила я и взяла у него эту деталь амуниции.

— Греймунна, не дури! — проворчал Ронра, когда я направилась обратно к деннику черного упрямца. — Я ведь не посмотрю, что ты вся из себя важная дама, полезешь к этому окаянному зверюге — на плечо закину да в дом обратно отволоку. Отец меня всяко меньше за такое отругает, чем если ты пальцев лишишься или еще какой вред себе учинишь!

— Ронра, дружочек, я ведь не враг сама себе, не волнуйся ты так! — погладила я его по рукаву, вдруг осознавая, что, как ни странно, не испытываю к нему чувств, схожих с тем внутренним содроганием, что вызывало знание о сидящем внутри каждого вокруг звере. Сын Бора, даже когда беспокоился и сердился, как сейчас, порождал во мне лишь нечто похожее на необъяснимое совершенно умиление и желание… защитить. И это невзирая на то, что был этот детинушка выше меня на голову, крупнее и тяжелее раза в два.

— Не волнуйся… — проворчал он уже гораздо мягче, сильно краснея и пристально глядя на мои пальцы, мимолетно коснувшиеся его рукава. — И почему бы тебе не заниматься рукодельем или готовкой, как другие женщины? Да хоть бы сидела и в окно глядела, и то лучше…

Отломив маленький кусочек от лепешки, я встала перед решеткой и показала его вороному. Коняга зафыркал с выражением крайнего пренебрежения на морде и, развернувшись задом, демонстративно стрельнул в мою сторону обеими задними ногами.

— Не возьмет он, — авторитетно заявил младший из аниров, — его вона даже и отравить-то не смогли, когда все полегли! Не взял, небось, и у поганца того порчено угощение.

От меня не ускользнуло, что парнишки случайно или нарочно никак не намекнули на недавние подозрения в моей причастности. Прикусив краешек губы, я просто продолжила стоять перед денником дикаря, держа лепешку на ладони и позволяя распространяться аппетитному запаху выпечки. И судя по дерганью бархатистых ноздрей, с обонянием у жеребца все было хорошо. Постояв с гордым видом несколько минут, он резко развернулся и, метнувшись к решетке, клацнул здоровенными зубищами у самой моей руки. Явно попытка заставить меня дрогнуть и выронить вкусняшку. Но не ему со мной тягаться в этих трюках. С улыбкой я предлагала ему получить желаемое исключительно на моих условиях и никак иначе. Попыхтев недовольно, он таки подошел, а точнее, почти подкрался, угрожающе посверкивая темными глазами, и молниеносным движением схватил кусок с моей ладони, тут же отпрянув назад. А я ощутила, что Ронра вцепился в мою шубку сзади, наверняка готовый рвануть чуть что. Довольно кивнув, я отщипнула еще лепешки и положила на ладонь. В этот раз конь подошел почти сразу и не стал сильно шарахаться, как получил что хотел. Скормив ему так еще несколько лакомств и добившись того, что он больше и вовсе не отходил, ожидая новой порции, я неторопливо, без единого резкого движения, открыла верхнюю часть двери его денника.

— Греймунна! — заворчал Ронра, берясь за мою одежду уж совсем основательно. — Если что — в жизни больше тебя сюда не поведу и отцу все расскажу!

— Ябеда, — шепотом ответила я, опять угощая жеребца и одновременно медленно поднимая руку с недоуздком, чтобы тот мог его прекрасно видеть.

Вороной отступил на шаг, но, слава Даиг, все же не отпрянул и не взбесился.

— Ты же умный мальчик и знаешь, что это такое, — воркующим тоном произнесла я, — гулять очень-очень же хочешь. Дашь надеть — пойдем гулять.

Сзади что-то забормотали, похоже не одобряя моей затеи.

Дикарь снова зафыркал, затряс спутанной, неухоженной гривой и сделал несколько маленьких кругов по своему тесному пристанищу, по всей видимости, показывая мне несогласие с такой постановкой вопроса. Я предложила ему еще лепешки, продолжая держать недоуздок на весу. Он взял и отстранился. Мы повторили это еще раз. И еще. И вот я добилась необходимого. Взяв очередной кусочек, вороной остался на месте. Потея от страха перед животным, что могло передумать в любую секунду, я неимоверно неспешно, почти едва шевелясь, надела на громадную морду сшитые и склепанные полоски толстой кожи и, стараясь не щелкнуть железом, застегнула пряжку на благосклонно опущенной голове.

— Да быть такого не может! — придушенно сказал кто-то из мальчишек, а конь сразу заплясал на месте, бросая требовательные взгляды на широкую дверь конюшни, давая понять мне, что обещания нужно выполнять немедленно.

— Бегите вперед, да открывайте двери и проход в загон! — приказала я конюшим, но они не тронулись с места.

— Ну же! — прикрикнул на них Ронра, и мне почудились азарт и нетерпение, сродни моим, в его голосе.

Ребят как ветром сдуло, и скоро путь на улицу был свободен.

— Погуляешь и сам на место зайдешь, как велю! — твердо заявила я дикарю. — За это еще угощу. И завтра приду. А станешь баловать и упрямиться — стоять тебе опять здесь в тоске.

— Будто бы он тебя понять может! — с легкой насмешкой заметил позади меня Ронра.

— А вот и поглядим, — кивнула я, открывая нижнюю часть двери и отошла, стараясь не выдать предательскую дрожь в своих коленях.

Конь не выпрыгнул, едва увидев путь к свободе, чего я вполне ожидала. Нет, он опустил гривастую башку, понюхал воздух у пола, будто еще решал, заслуживает ли тот доверия, или просто желал показать, что это не с моего позволения он выходит, а потому что сам так захотел.

— Вот наглая морда! — восхищенно прошипел Ронра.

Помедлив еще немного, вороной важно вышагнул наружу и сразу весь подобрался, подтягивая живот, нарочито напрягая все мускулы и изгибая мощную шею. Переступал он пружиня, словно не шел, а вытанцовывал, издавая при этом утробные резкие звуки, напоминающие отрывистые глухие порыкивания. В общем, к моей радости, вел себя как любой нормальный, не утративший духа и природных инстинктов жеребец, оказавшийся перед взглядами десятков кобыл. С достоинством, граничащим с откровенным высокомерием, он преодолел весь срединный проход конюшни и, лишь очутившись под открытым небом, сорвался. Как брошенный сильной рукой камень, он метнулся по выгульному загону, остановившись только когда уперся мускулистой грудью в толстые жерди, и на секунду показалось: сейчас он приналяжет на них — и дерево не выдержит его напора, и тогда у меня точно будут неприятности, если его, ошалевшего от воли, придется ловить по всей городьбе. Но дикарь не попытался вырваться, он просто начал носиться кругами, резко и непредсказуемо меняя направление, мотая головой, взбрыкивая по-всякому, хвост и давно не чесаная грива развевались, из дергающихся ноздрей валил пар, копыта врезались в утоптанную землю, как будто он намеревался проломить ее поверхность. Он бушевал и играл, а я подзуживала его свистом и криками. Развернувшись, конь понесся в нашу сторону, как если бы собирался сшибить, Ронра ухватил меня, но я отмахнулась, потому что знала все эти замашки.

Остановился вороной, когда между нами осталось расстояние меньше протянутой руки, всадив передние копыта с силой в землю, и посмотрел в глаза, потом встряхнул гривой и, крутнувшись на месте, опять понесся в дальний конец загона.

— Ну и чему ты улыбаешься? — раздраженно спросил мой нянь.

— Он пошутил, вот и улыбаюсь. Если уже шутит, то, думаю, мы с ним сладим.

— Шутит, — недоуменно мотнул головой Ронра. — Вот такого мне еще слышать не случалось.

— Что за хозяин был у него прежде?

— Один из предводителей Свирепых, — ответил он вроде как нехотя, отвлекая мое внимание от ликующего красавца.

— Никогда о них не слышала. Они… такие же как… вы? — Я тут же укорила себя за чрезмерно прямой и бестактный вопрос.

— Имеешь в виду, есть ли у них зверь, как и у нас? — Ронра уставился на меня прямо с легким оттенком вызова, словно готовясь принять на себя атаку моего отторжения, но я глаз не отвела, давая увидеть то, что творилось у меня внутри на самом деле: замешательство, страх, но и потребность понять, найти точку опоры в открывшейся для меня прежде незнакомой жизни.

— Да.

— Есть, Греймунна. Аниры и Свирепые в стародавние времена были одним народом, но потом наши пути разошлись. Мы ценим и взращиваем в себе человеческую половину, а они считают это слабостью. Людей они ровней себе не видят, и кабы не мы между ними и вами, то туго бы пришлось и Гелиизену, и вашим соседям от их набегов.

— То есть они плохие и враги? — уточнила я с любопытством.

— Враги — да, а плохие или нет… Заведено у них не по-нашему, домов постоянных не строят, охота, сражения и грабеж — вот чем они живут. Так все наши предки жили, но мой пра-пра-прадед стал новые порядки вводить, говорил, ему богиня наша Иласки являлась и даже… — щеки и уши юноши запунцевели, — ну… вроде как в полюбовниках он у нее был. Как там на самом деле — не знаю, но стал он всех учить по-новому жить. Сыто и в тепле, запасы делать, землю пахать, торговать с соседями, а не убивать да грабить их. Людьми быть, а не зверями, но и свою природу тоже не забывать.

Трофейный жеребец, уже немного успокоившись, прошелся мимо нас туда-сюда, бока его тяжело вздымались, на шее и животе появилось белое мыло. Все же столько простоя даром ему не обошлось, и устал он много быстрее, чем мог бы. А у меня появилось странное ощущение недоброго взгляда, и я даже заозиралась, стараясь понять, откуда он. Но заметить никого не удалось.

— Что не так? — повторил мои действия Ронра.

— Ничего, — передернув плечами, я постаралась отряхнуться от неприятного чувства и набраться решимости для нового, возможно, неуместного вопроса. — Скажи, а твой зверь такой же, как и у отца?

— Да уж надеюсь на это! — негромко рассмеялся парень. — У всех аниров звери похожи, но в нашей семье они сильнее других. Да и поладить с ним удается прямо сразу. Эх, скорее бы.

Он мечтательно вздохнул.

— А та девушка, почему она тоже не обернулась?

— У женщин нет второй личины, Греймунна, ни к чему она. Наша богиня сама не оборачивалась, и вам не велела того делать.

Это «вам» немного покоробило и чуточку согрело меня отчего-то. Не так уж я, выходит, и отличаюсь от местных, а они от меня, по крайней мере, моего пола.

— Почему?

— А затем, чтобы мы, мужчины, своей человечности не теряли.

Я не успела обдумать, как относиться к последнему, как увидела появившегося из-за угла конюшни Бора. Шел он стремительно, широко шагая, хмурился и впился в меня пристальным взором, как только нашел глазами. Воздух вокруг меня сразу сгустился, каждый вдох стал каким-то слишком отчетливым, от головы до пят пробежала волна покалываний, словно я была вдруг обнажена и попала под порыв сильного ветра, вот только не понять — ледяного или обжигающего.

— Я думал, ты не хотела выходить, — произнес он, останавливаясь передо мной так близко, что я уловила его дыхание на своем лице. Легкое движение навстречу, и наши губы бы встретились. Он, похоже, испытывал меня, проверяя, отступлю дальше или останусь на месте.

А я смотрела в его глаза, в какой уже раз поражаясь невообразимой интенсивности голубого в них, и честно спрашивала себя, что хочу сделать. Стоять на месте, давая понять, что его близость, несмотря на страх, не противна мне, или отодвинуться, потому что так, наверное, было бы правильнее. Зверь, перед тобой зверь, лишь прячущий это за совершенным мужским лицом, твердила некая упрямая и зажатая часть моей сущности, та самая, что мечтала вернуть все как было, не только до Аргаста и нашей встречи с Бора, но и до Алмера. Но и ее противница, не менее упрямая, которая тоже я, возражала, что до сих пор видела от предводителя только добро и ласку, коей раньше и не ведала, и до тянущей, неприличной боли внутри жаждала ее снова. Дважды ему случилось напугать меня: тогда на границе, когда узнал о том, что не будет первым, и сегодня. Но я должна быть слепой или бесчувственной, чтобы не понять: он сожалеет о каждом совершенно искренне.

— Без дела сидеть, да позволять себя думам разным одолевать я не хочу, — ответила супругу, и сердитые морщинки между его бровей мгновенно разгладились.

— Лекуба, значит, вывели, — перевел он взгляд на коня, а потом на сына, и прозвучали его слова тяжеловато, как если бы кому-то должно было за это попасть.

— Это я! — поторопилась я взять вину и, подавшись вперед, порывисто положила ладонь на грудь мужа.

— Конечно же ты, — выдохнул он рвано и накрыл мои пальцы своими, будто нарочно акцентируя это простое инстинктивное касание как нечто очень-очень значимое. Его сердце билось мощно и сильно, так и стремясь выпрыгнуть прямо в мою руку.

— Коли ты уже тут, отец, то я пойду? — пробормотал Ронра, глядя себе исключительно под ноги и краснея.

— Иди, — кивнул ему Бора вроде и строго, но появившиеся крошечные смешливые морщинки в уголках рта скрыть не смог.

Парень унесся так же быстро, как его родитель шел сюда. Я таки разорвала наш с Бора физический контакт, повернувшись обратно к коню.

— Вот так загадка ты у меня, Ликоли, — вздохнув, с сожалением проговорил предводитель. — Уж как все недолюбливают да страшатся этого жеребца, а ты именно его и выбрала, дабы своим внимание одарить. Неужто не боишься?

— Не боюсь, хотя опасаюсь — не безумная же.

— Этого зверя нет, а моего — да? В чем разница?

Я помедлила, размышляя над его вопросом.

— Лошадей я сызмальства люблю, прежде каждую свободную минуту на конюшне проводила, уж сколько меня отец и воспитатели ни журили или ни увещевали — все в пустую. Знаю я их, как смотрят, как телом говорят друг с другом или с людьми, понимаю, злятся ли, боятся, скучают. Чую, кто с хитринкой или даже подлостью и ударить может, а кто только пугает или вовсе в хорошем настроении.

— То есть дело в том, что их ты знаешь и понимаешь, а моего зверя только увидала и что у него на уме не ведаешь? — Бора напряженно всматривался в меня.

— Не только… кони они… не хищники же!

— Ну так и что с того? Разве захоти он тебя поранить или даже убить, есть у тебя силы от такого защититься? Или мало людей лошадям случилось угробить?

— Немало, — легко согласилась я, вспомнив сразу дворового мальчишку из моего детства, который по глупости да из дерзости любил кататься по грязи в загоне, повиснув на хвосте у коняг. Ему хватило одного лишь удара в голову от не пожелавшей терпеть такое кобылы, чтобы больше уже никогда не подняться.

— И жестоки они бывают друг к другу, и дерутся, случается, жеребцы насмерть.

— Верно.

— Но?

— Просто… они же просто животные, и все на этом, понятно мне это. А с тобой… — я даже зажмурилась, выжимая из себя нескромные слова, — я же с тобой постель делю… в себе принимаю… и вдруг ты зверь.

— Противно тебе теперь вспоминать о том? — Бора опустил голову, и дыхание его стало резче.

— Вот вроде и должно бы, но нет, — неожиданно для себя самой призналась я. А ведь правда это, правда. Ну и кто же я после этого?

— Не противно — это хорошо.

— Но это не значит, что снова… Я ведь не знала до того, кто ты, что ты, а сейчас знаю. Коли возлягу с тобой опять — душа моя безвозвратно потеряна.

— Не веришь, что не демоны мы из ваших писаний?

— Я никогда и не верила, что они могут существовать, но вот как объяснить самой себе все?

— Просто принимай меня и всех вокруг людьми, мы они и есть, лишь чуть другие. Но разве все, кого ты встречала прежде, одинаковы? — заговорил предводитель торопливо, не давая мне возразить. — Вон у вас в Гелиизене все светлокожи да золотоволосы, а на родине твоей матери темны лицами, а ты вообще такая одна, других ни похожих, ни равных не видывал, но разве от того хоть кто-то из вас не человек?

— Ну ты сравнил! — вскинулась я, забываясь. — Волосы светлые и гладкие или темные и с кучеряшками — это же тебе не зверюга под кожей!

— А под шкурой у зверюги все тот же я! — пожал плечами Бора. — Коли ты волосы сострижешь или вымоешь тем отваром, которым наши девушки свои еще светлее делают, так от того другой станешь?

— Не стану, но все равно! — Мой разум будто раскололся надвое. — Не можешь же ты ждать от меня, что я мигом перестану бояться? Ты мне ничего не сказал, и все молчали! И я видела, что никто на мою защиту против тебя не встанет!

— Так потому, что не нужна тебе от меня защита, жена моя! Не нужна и никогда не будет! Ты моему зверю так же дорога, как и мне, кто сдуру сунется между нами — так легко, как твой провожатый, уже не отделается.

— Но я не желаю повторений такого! Ранив его, ты меня испугал чуть не до смерти! Не понимаешь?

— Не понимаю… то есть вроде и да, уже сейчас, но не тогда. В тот момент Инослас виделся препятствием, угрозой, и убрать его от тебя, обезопасить было правильно…

— Для зверя, — закончила я за него. — Все же ты-человек и ты-зверь разные?

— Да, — как через силу признал мой супруг, — но не настолько, чтобы это хоть что-то меняло в моем отношении к тебе.

Мы помолчали некоторое время, я — не совсем готовая продолжать этот спор, а Бора — не навязывая мне его продолжение.

— Что же, — решила я подвести итог, — ты четко дал понять, что выхода для меня в виде возвращения в мою прошлую жизнь не существует.

— Нет, Ликоли, никакой жизни, в которой мы поврозь для нас обоих уже не существует.

— В таком случае давай вернем этого зверя на место, — кивнула я на дикаря, — и пойдем знакомиться ближе с твоим.

— Я ведь с первого взгляда на тебя почуял сердцем, что ты такая! — расплылся в абсолютно мальчишеской улыбке от уха до уха Бора.

— Какая?

— Единственная подходящая!