ГЛАВА 23

Мое сердце заныло, разрываясь на две части от выражения надежды и даже мало скрываемого ликования на лице Бора. Одна часть сама наполнялась до предела радостью и безмерной легкостью, таким ласковым теплом, которое можешь ощутить лишь от созерцания того, что ты каким-то образом делаешь счастливым другого, совсем не безразличного тебе человека, и это много ценнее и приятнее, чем когда кто-то трудится над твоим собственным счастьем. Другая же по-прежнему пребывала в мрачном смятении, наполненная отрицанием, неверием, что хороший исход возможен, а еще и каким-то тяжелым предчувствием, похожим на неизбывную ноющую боль в глубине, настырно твердящую, что все обязательно будет плохо, вне зависимости, насколько я буду стараться. Будто и то, что мне представляется преодолимым и не таким уж дурным, на самом деле окажется хуже некуда.

— Лекуб! — позвал Бора с той самой странной властностью в голосе, что поразила и почти сбила меня с ног сегодня утром, правда, сейчас это был лишь слабый отзвук той мощи, но не уловить и его было просто невозможно.

Вороной сразу же повернул в нашу сторону голову, и я тут же поняла, что его настроение стремительно портится. Он зыркнул темным глазом на меня, словно упрекал в чем-то, а потом уставился прямо на предводителя и стал приближаться, подчиняясь повелительному движению его ладони. Но выглядел он при этом так, как будто следует его приказу не из собственного желания, а по принуждению, которого нельзя избежать, и бунтовать нет смысла.

— Пожалуйста, позволь мне самой завести его на место, — положила я руку на сгиб локтя Бора, и тот мгновенно подался ко мне. Такое чувство, что стоило мне его коснуться, и в него ударяло невидимой молнией, заставляя забыть все вокруг. В моей груди опять стало тесно и жарко, в очередной раз напоминая, что именно о таком мне когда-то и мечталось.

— Коли хочешь — сделай, — согласился мой супруг, — но если он забалует или как навредить тебе удумает… Не обессудь потом и чудовищем меня не зови.

— Мы с ним уже вроде договорились, — делая усилие, улыбнулась я, прекрасно поняв, какая участь ждет моего дикаря, случись ему сглупить и допустить хоть намек на опасность.

Хотя здесь вся ответственность ляжет именно на меня, так как я все затеяла, и если вдруг неправильно прочту эмоции животного, то, выходит, подвергну его жизнь риску, ведь и гадать не нужно — Бора и тени угрозы мне не допустит.

Я достала из кармана остаток лепешки и отломила кусочек, предлагая коню.

— Ну надо же, ты его подкупила, — хмыкнул позади меня предводитель, а вот Лекуб не потянулся за угощением и смотрел исключительно на него, явно показывая мне, что игры и вкусняшки — это хорошо, но в присутствии хозяина лишь его слова имеют вес.

— Не все же силой да принуждением вершится, тем более когда в тебе силы-то и вовсе нет.

— Кабы знала ты, сколько в тебе силы против меня, — вздохнул Бора и мимолетно провел кончиком носа по моей шее, и в этом месте сквозь мою кожу рекой хлынуло жидкое пламя до сердца, а потом и повсюду, а рука с кусочком лепешки отчаянно задрожала.

— Он не станет слушаться меня, пока ты рядом, — пробормотала я, поражаясь враз осипшему голосу.

— Далеко не отойду, — твердо заявил Бора.

Он встал у дверей конюшни, в десятке шагов от нас с Лекубом, и только тогда вороной упрямец сосредоточил свое внимание на мне. Взял угощение, а я осторожно почесала его шею. Он мотнул головой с видом «это что еще за неуместные нежности», но не отпрянул.

— Пойдем-ка на место, — прошептала я у самых бархатистых ноздрей. — Не подведи уж меня, дружок. Если не станешь слушаться, то и тебе достанется, и мне ходить к тебе запретят. А кто же тебя тогда баловать вкусненьким да гулять водить будет?

Наделив вороного еще кусочком, я взялась за его недоуздок, собираясь вести в стойло. Он резко вскинул голову, как подумывая вырваться, заставляя меня встать на цыпочки, чтобы удержаться все же за его упряжь. Краем глаза я заметила, как подобрался и подался вперед Бора, но тут Лекуб послушно опустил гривастую башку и пошел рядом, подстраиваясь под мои не слишком широкие шаги.

Денник его уже сверкал чистотой, какой не видел давненько, очевидно, и первым делом, оказавшись внутри, жеребец стал валяться.

— Ну вот и славно, — скрыть облегченный вздох я не смогла. — Завтра жди меня снова!

До главного дома мы шли с Бора молча, плечом к плечу, но не касаясь, и мне чудилось, что с каждым шагом воздух между нами набирает плотность, обретая то самое, мешающее свободно дышать свойство, что бывает перед сильнейшей грозой.

В трапезном зале нам на пути попалась Друза, наверняка не случайно, но Бора ей и слова сказать не дал, повелительно подняв ладонь с растопыренными пальцами, и рот ее захлопнулся, как по команде.

Перед лестницей он таки схватил меня за руку, ускоряясь, будто промедление лишало его последнего терпения. Войдя в наши покои, торопливо помог снять теплую одежду, усадил на край постели и стал так же быстро раздеваться сам. Несколько рваных рывков, и вот он встал передо мной во весь рост, обнаженный, с расправленными плечами, сдерживая бурное дыхание, не скрывая ничем свою мужскую плоть, налитую от очевидного желания.

— Прости, с этим ничего поделать не могу, Ликоли. Желать тебя смогу перестать лишь мертвым, — сказал Бора, обхватывая себя у основания, и я, к своему стыду, никак не могла оторвать бесстыдный взор от его руки, сжимающей его могучую мужественность, и обжигающие картинки нашей немногочисленной, но такой потрясающей близости заполнили мой разум.

— Да, во имя всего святого, гляди на меня так, жена моя! — с глухим стоном произнес Бора, медленно опускаясь на колени, словно его ноги ослабли. — Гляди так, как смотрела, позволяя ласкать и любить себя. Гляди, потому что мне и жизни больше нет без твоего такого взгляда.

Ох, Пресветлая, сколько же сейчас во мне всего происходит! Нечто горячее, неимоверно-волнующее прямо-таки распухало в моей груди, струясь под ставшей вдруг такой чувствительной кожей, сжимая легкие, заставляя дышать все чаще. Оно откликалось на этот умоляющий взгляд Бора, на каждое его слово, само нуждающееся звучание голоса, практически неволя хотеть поддаться, пойти навстречу всему, о чем он просил. Потянуться к нему, ощутить снова все то, что порождали во мне его прикосновения, забыться в его объятиях, взвиться высоко-высоко, туда, откуда не видно всех земных проблем, а когда вернуться, то они возьмут и куда-то исчезнут. И жить потом дальше, позволяя себе видеть лишь ту сторону моего супруга и окружающих, что для меня приемлема, удобна, а остальное игнорировать. Да разве мало людей живут так же, особенно женщин, особенно аристократок. В своем комфортном мирке, знать не желающих ни о каких трудностях, занятиях, кроме исключительно приятных и призванных их развлечь; о том, как и что делается или откуда берется, о том, что могут вытворять их собственные мужья прямо у них под носом. И мнилось — именно об этом просил меня Бора, принять, как ни в чем не бывало, отдаться в его руки, позволить себе видеть лишь то, что приносит удовольствие мне, одновременно давая его и ему. Это давление, мягкое, вкрадчивое, но почти непреодолимое, присутствующее повсюду в моем теле и разуме, и ему так легко уступить, но тут же появилось чувство, что вдруг стало нечем дышать. Точно так же, когда на меня давил своей насмешливостью и жестокими словами Инослас, тыкая лицом в то, что никакого выбора для меня не существует и никогда не существовало, а мои протесты — лишь признак незрелости, эгоизма, недальновидности. Да, Бора не унижал меня и не собирался, похоже, этого делать, да подчинение его давлению обещало мне лишь наслаждения, но это все равно было давление.

Отсутствие выбора. Он говорил об этом красивыми словами, тоном, так напоминающим мольбу и будящим страстную потребность пойти ей навстречу, чтобы только растворилась без следа эта страстная мука из его взгляда и голоса, но это никак не меняло того факта, что никакого другого пути, кроме как исполнить рано или поздно так или иначе все его просьбы, у меня нет.

— Твой зверь, — напомнила я предводителю, что продолжал вглядываться в мое лицо, как если бы мог так читать мои мысли.

Хотя отчасти, наверное, мог. Он — глава своего народа, умный, сильный и гораздо менее простодушный и прямолинейный, нежели мне виделось поначалу, а еще он взрослый мужчина, у которого более чем достаточно опыта с женщинами, а я против него бестолковая девчонка, чьи чувства и способы на них влиять для него как раскрытая книга. У меня нет никакого шанса устоять перед тем, чтобы утонуть в нем однажды, и ему это прекрасно известно. Все, что и остается за мной в этой ситуации, — это либо принять все добровольно и ни о чем уже тогда не сожалеть впредь, либо навсегда застыть в состоянии принужденной пленницы, не позволяя себе никогда забыть об этом.

Бора нахмурился, как человек, спрашивающий себя, что не так, но потом сразу кивнул и, поднявшись, отошел к стене.

— Жена моя, ты должна помнить все время, каждую секунду, что зверь не враг тебе, не угроза, он твой защитник, и пусть способен нести мгновенную смерть и повелевать себе подобными, но власть над ним вся у тебя. Понимаешь меня? — спросил он, опуская голову, и все мышцы на его обнаженном теле напряглись, вздулись, как собираясь прорвать гладкую кожу.

Вцепившись руками в покрывало под собой, я громко сглотнула, хоть как-то усмиряя страх, и кивнула.

— Скажи это вслух, чтобы и сама ты это слышала, и я, — потребовал супруг огрубевшим голосом.

— Я понимаю, что твой зверь не враг мне, — сипло от борьбы со своими эмоциями пробормотала я.

— А веришь ли в это?

Вот тут явно нужного ему ответа у меня не было, и промолчала, вызвав очередной опечаленный вздох у Бора.

— В этот раз я обернусь быстро, как тогда во дворе, ибо медленный оборот способен испугать и оттолкнуть тебя, — произнес предводитель, и уголок его рта дернулся, как от предчувствия чего-то неприятного.

— Постой! — вскинулась я. — А для тебя есть разница, быстро или медленно?

— Есть, — сдержанно кивнул Бора, — но сейчас это не имеет значения.

— И все же! — настояла я.

— Быстрый оборот — неприятный, болезненный, — дернул плечом мой муж, — он хорош в случае срочной необходимости, опасности или приключается в гневе, охотничьем азарте. В единый миг тебя как на части разрывает, а потом они сходятся жестко заново. А медленный… это как вплыть в иное тело, погружению в теплую купель подобно, чувствуешь все постепенно, предвкушаешь…

— Приятно? — спросила, закусив краешек нижней губы и ловя волны глубинных колебаний, вызванных тем, как Бора произносил все, чуть прикрыв глаза, словно и действительно предвкушал нечто великолепное… ну или совершенно естественное, отнюдь не отталкивающее превращение в чудовище, каким все еще мнилось мне.

Он лишь кивнул на мой вопрос, и я решилась.

— Не нужно быстро. — Мысль о его боли в угоду моим нервам и страхам отвратительна, и едва ли что-либо способно перекрыть это. — Сделай так, как лучше для тебя.

— Ликоли… — начал возражать предводитель, но я остановила его жестом.

— Каким бы ни был сам процесс, мой страх уже есть, исчезнуть он не может просто так, не добавляй к нему еще и чувство вины, — твердо сказала я.

— Я тебе говорил прежде и повторю — ни в чем и никогда своей вины не ищи! — строго указал мне Бора и взмахом руки дал понять, что разговоры окончены.

И да, картину переворота очень-очень сложно было назвать красивой, скорее уж, шокирующей, ужасающей. Поверхность тела Бора охватило какое-то подобие странного дрожащего марева, а может, это так затряслись его мощные мускулы, создавая видения оплывающего, стремительно меняющего очертания тела, черты лица искажались, суставы щелкали, кости трещали, а на поверхность стала пробиваться белоснежная шерсть. В какой-то момент облик этого уже не человека, но еще и не зверя был настолько противоестественен, что от панического бегства меня… нас спасло лишь одно: я уставилась в глаза Бора, которых он не сводил с меня. Там был все тот же он, не монстр, а мужчина, что заботился, окружал лаской и нуждался в ответной. Но, несмотря на то что удалось зацепиться за этот островок здравомыслия, меня все равно трясло, холодный пот обильно выступил повсюду, будто я бежала до изнеможения, резкое дыхание высушило язык и горло, а сердце разбивалось внутри, как камень в пустой железной бочке, отдаваясь грохотом в висках и ушах.

Сколько времени Бора понадобилось, чтобы полностью сменить ипостась, — не представляю, вполне возможно, считанные секунды, но для меня это длилось и длилось, и когда он уже стоял неподвижно, как изваяние, демонстрируя всю мощь звериного облика, я далеко не сразу сумела справиться с собой и начать рассматривать его, вместо того чтобы бороться с бунтующим разумом, отвергающим то, что видели глаза.

Мои вдохи перестали быть похожими на хрипы утопающей, и зверь… нет, Бора наконец отмер и наклонил голову, отчетливо вопрошая меня о чем-то таким знакомым взглядом. И я поняла — он просил о разрешении приблизиться. О, Даиг, неужто я смогу это ему позволить? Такому огромному, лохматому, и без того захватившему интенсивностью своего присутствия все пространство нашей прежде вроде немаленькой комнаты? Его и так чересчур много, здесь среди человеческой мебели и вещей он виделся чуждым творением природной дикости, зачем-то запихнутым в эти жалкие, тесные для его мощи стены.

Бора издал звук, похожий на просящее мурлыканье, склонил здоровенную гривастую башку на другую сторону, продолжая пристально всматриваться в меня, и переступил широченными лапами, отчего его когти царапнули доски пола, привлекая мое внимание к ним, а после и к кончикам клыков, выступавших из-под верхней губы на чуть вытянутой морде. Кончикам, длина которых превышала длину моих пальцев! Пресветлая, каковы же они целиком! Существо, с клыками и когтями, каждый из которых — натуральный острейший кинжал, способный вскрыть меня с невообразимой легкостью, и что может снести голову одним ударом лапы, да просто раздавить насмерть, прыгнув мне на грудь, мнется в нескольких шагах от меня, безмолвно прося о том, чтобы приблизиться, а я… что я собираюсь с этим сделать? Позволить или поддаться самому примитивнейшему из инстинктов, вопящему бежать от хищника, бежать что есть сил. Ну нет! Этому точно не поддамся, сделала я внутренний выбор, и внезапно ощутила, что не один страх и смятение правят сейчас мною. Азарт и иррациональное возбуждение, жажда познать нарастали во мне, глуша остальное.

Сглотнув несколько раз, рвано, как сломанная кукла, кивнула Бора и подняла руку, показывая, что готова рискнуть коснуться его.

Бора, получив мое согласие, подался вперед слишком порывисто, оказываясь совсем близко как-то сразу, и я никак не смогла сдержаться и не отстраниться, упав на локти и сдавленно охнув. Перед глазами опять замельтешили цветные пятна, мешая видеть все четко, а платье прилипло к взмокшей спине. Пресветлая, как же он огромен и смертоносно стремителен! Существует ли вообще живое существо, у которого есть какой-то шанс не то что противостоять этой стихии, но хотя бы спастись?

Узрев мою реакцию, зверь чуть отступил, давая иллюзию свободного от него пространства, и, заворчав как-то разочарованно и жалобно, опустил клыкастую морду.

— Ничего-ничего-ничего, — глухо затараторила я, возвращаясь в прежнее положение, пусть пока еще и не слыша себя из-за грохота пульса в ушах, — ничего не случилось. Я на месте, ты на месте. Дай мне чуть отдышаться.

Перед глазами прояснилось, и я тут же вздрогнула, встретившись с печально-вопросительным взглядом цвета идриса. «Получится ли у нас?» — отчетливо читалось в нем. А зверь-то у нас, выходит, не настолько оптимистичен, как его человеческая половина.

— Ты же не мог ожидать, что все будет сразу и идеально? — Во рту по-прежнему было так сухо, что язык еле ворочался.

Бора тряхнул здоровенной головой и фыркнул, как бы утверждая, что именно того и ожидал. Ладно, это тоже запомню: терпение большей частью принадлежит человеку, зверю желается всего достичь одним махом — и понятно, хищник же. Удивительно, но эти мимолетные размышления над отличиями быстро успокаивали меня.

— Ну извини уж, — сказала, схлопотав строгое зырканье, — но я готова снова попытаться.

Вопросительно поднятые белоснежные мохнатые брови: «Ты уверена?»

— Уверена, что попробую, но если испугаюсь, ты не рассердишься на это, договорились? — Владеть собой становилось все легче, пусть и утверждать, что страх ушел, было бы ложью.

Новое отрицающее потряхивание гривой и нечто так похожее на ласковый упрек в сверкнувших глазах: «Тебе нечего бояться! Нет во мне гнева к тебе!»

Ох, Даиг, или читать гримасы и язык тела зверя Бора не так уж и сложно для меня, точно так, как прежде лошадей, или это я себе сейчас все сама придумываю, чтобы набраться смелости, а ничего такого и в помине нет. Ну, Греймунна, хватит нерешительности, пора действовать!

Вытерев сильно влажную ладонь о платье, я подняла руку и протянула ее к широкой переносице Бора. Он замер, и я застыла — до прикосновения одно мгновение, уже ощущаю его тепло, но все еще медлю. Хватит-хватит! Трусить — это не мое, пусть и смелость или, точнее, безрассудность частенько не приносила ничего хорошего.

Указательным пальцем слегка-слегка, я потерла короткие жестковатые шерстинки и чуть не шарахнулась, потому что невероятных размеров животное вдруг задрожало, издав протяжный благоговейный вздох, и повело головой так, чтобы уже все мои как одеревеневшие пальцы скользнули с переносицы на покатый лоб и запутались в гриве. Ух ты… то есть… ах! Он просто потерся о мою ладонь, выпрашивая поглаживания, и не нужно быть особым знатоком, чтобы понять: мой покрытый густой шкурой супруг млел от прикосновений. И ладно, нужно признаться, что и мне самой это понравилось. А уж какой он, оказывается, был превосходный наощупь! Мягчайшие и при этом упругие шерстинки гривы легко протекали между пальцами, не запутываясь и не цепляясь, и я, совсем осмелев, стала зарываться в них поглубже, добираясь до кожи, чтобы почесать ее.

Внезапная тяжесть на моих коленях напугала уже далеко не так сильно, как должна была, ведь зверь аккуратно умостил голову на них, да так, что его устрашающая морда практически уперлась мне в живот. Лишь легкий укус этими жуткими зубищами — и все мои внутренности будут вырваны. Будто уловив, в какую сторону двинулись мои мысли, Бора с немного напрягающей настойчивостью потерся о мои живот и грудь, издавая громкое урчание, отчего в глубине тела все стало дрожать, откликаясь и расслабляясь при этом. Ибо звук нес нежность, а совсем не угрозу. А еще он был немного щекотным, как если бы нечто неуловимое проходилось по всем чувствительным местам на коже и под ней, дразня и выманивая нормальные чувства, абсолютно противоположные страху и отторжению.

Запустив уже обе пятерни в густую шерсть, я добралась до округлых ушей и почесала их основание, совершенно уже не придавая значения тому, что, по сути, обняла широкую морду, прижимаясь и открывая самые уязвимые места — живот и горло. Что-то происходило со мной… как будто я постепенно не только отпускала страх, но и пьянела, забывая о его возможности в принципе. И было это… странным? Неправильным? О, нет, с каждой следующей секундой, поглаживанием этой восхитительной шкуры и вдохом едва уловимого аромата, описать который я бы не взялась, мой разум становился все легче, легче… пустым и наполнялся удовольствием. Все, чего хотелось, — это прижаться лицом к нежному меху, и я не смогла себе отказать в этом. Уже не просто улыбаясь (хотя не вспомню, когда и это начала), а откровенно хихикая, я уткнулась в белоснежную гриву, вдыхая-вдыхая-потираясь щеками, лбом, носом. И нисколько не возражала уже, когда Бора с мягким усилием боднул меня, заставляя откинуться на постель, и только приветствовала, что прикосновений стало больше, они теперь были повсюду. Мощные лапищи встали на постель, он навис надо мной, порыкивая и дрожа, не подавляя и страша, а обволакивая, заполняя собой все пространство. Но неожиданно все прекратилось. И в первый момент я совсем не поняла отчего. Хлопая в потолок глазами, перед которыми все расплывалось, я чувствовала потерю и холод… или нет, все же, прохладу там, где ей сейчас вроде как не место. А все потому, что моя юбка оказалась задрана до талии и… и только что я чувствовала… О, Даиг, нет!

Невесть откуда взявшийся дурман стал стремительно рассеиваться, и я вся сжалась, в ожидании, как страх врежется в мою грудь, вернувшись с новой силой, а вместе с ним и отвращение к себе. Ведь только что я добровольно и с готовностью почти отдалась зверю, которого до смерти боялась всего каких-то несколько минут назад.

— Что…Что это было? — хрипло спросила, поднимаясь и оправляя платье, и увидела перед собой уже Бора-человека.

— Прости, мне сложно совладать с собой полностью, когда ты касаешься… — тихо сказал мой муж, вглядываясь в меня с особой пристальностью.

— Я говорю не о том, что ты…

— Я бы не пошел дальше ни за что, не сделал бы того, о чем ты бы потом сожалела и возненавидела меня, — торопливо перебил он и схватил с пола штаны.

— Бора! — Моя волшебная, о да, теперь я прямо уверена, что волшебная легкость сменилась яростью. — Что это было такое?! Не с тобой, а со мной!

Он нахмурился так сильно, что весь его лоб покрылся морщинами, а брови сошлись, и, отвернувшись, стал натягивать одежду с такой скоростью, будто хотел скрыть что-то по-настоящему плохое.

— Бора! — вскочив, я подошла к нему и положила ладонь между лопатками.

Мой анир вздрогнул, мотнул головой, качнулся вперед, как если бы жаждал прервать физическую связь, но тут же медленно вернулся на место, словно моя ладонь притягивала его непреодолимо.

— Не знаю, как тебе объяснить это, чтобы не оттолкнуть, — признался он.

— Скажи как есть. Это было нечто… магическое? — «Принуждение, опять принуждение», — возмущенно кипело в сознании.

— И да, и нет. Ты откликнулась на Зов моего зверя, пусть и неосознанно и наверняка не отдавая себе в этом отчета.

— Я откликнулась на Зов? Значит, он что-то такое все же делал со мной? Что-то насильственное? — Мне вдруг стало обидно за свое обманутое доверие.

— Да нет же, Греймунна! — порывисто обернувшись, Бора схватил меня за плечи, не отпуская, когда рванулась отшатнуться. — Это не насилие, он просто позвал тебя, просил принять его метку, и ты была согласна!

— Да я как в дурмане пребывала! — выкрикнула, безуспешно пытаясь оттолкнуть его руки. — Это нечестно. И какая, к шарааку, метка, если он… он собирался… Даже произносить такого не хочу!

— Не он, жена моя! Это был я, я, все время я, понимаешь? И не дурман это, просто твоя душа отвечала, принимала.

— Принимала что? То, что он… ты хотел…

— Укусить! — рявкнул Бора. — Только укусить и поставить на тебе метку, а весь этот, как ты называешь, дурман лишь для того, чтобы ты испытала при этом лишь сладость и никакой боли! А то, что тебе померещилось… неужто мои слова так мало значат для тебя, что ты нисколько мне не доверяешь? Ты же видела, что я горел от желания к тебе и до оборота, куда же это могло деваться после него?

Это его объяснение было, само собой, дикостью, я не хочу, чтобы меня кусали, тем более такими жуткими зубищами, но все же, если ему верить, то все выглядело не таким, каким увиделось мне. Моя юбка задралась от того, что он терся об меня, это ведь могло случиться целенаправленно, и Бора действительно был тверд и до переворота, и меня это смущало и завораживало, но не отвращало же. Однако просто так взять и отпустить пока самые худшие посетившие видения не выходило. Я, похоже, порочна гораздо больше, чем за собой подозревала, если первым делом подумала именно о столь противоестественном развитии событий, тогда как…

— Не хочу метку, — упрямо пробормотала я, чувствуя, что смущена и окончательно запуталась. — Я никак не могу хотеть ее и того, чтобы ты кусал меня этими клыками! Пресветлая, ты их видел?

Ну конечно же Бора был в курсе того, каким убийственным арсеналом оснащен.

— Ты ее хотела и была к ней почти готова, — со вздохом ответил предводитель, — но все же я извиняюсь за то, что не подумал обсудить с тобой сначала. Я все время так ослеплен твоей близостью, что забываю — ты не из моего народа и не можешь знать того, что для других очевидно и естественно с малых лет.

— Очевидно, что каждая женщина однажды должна быть отмечена, по сути, заклеймена… — Как животное, едва не вырвалось у меня. — Как чья-то собственность?

— Как чья-то величайшая ценность, Ликоли. — Бора мягко привлек меня к своей груди и снова протяжно и шумно вздохнул, и показалось, что в его глазах отразилась безмерная усталость. Что-то я все чаще замечаю именно ее в нем. — Метка говорит всем и каждому — кто придет и разорвет в клочья любого, кто посмеет обидеть или позариться на женщину, носящую ее.

— То есть не важно, хочу я ее или нет, пока нахожусь в здравом рассудке, не под воздействием этого…мх-х-хм-м… Зова, все равно она должна быть?

— Ты ее хочешь. — Судя по всему, спорить на эту тему с моим мужем не имеет смысла.

— Прямо сейчас абсолютно точно нет.

— Поживем пока и без нее, — пожал широкими плечами Бора и, заглянув мне в лицо, улыбнулся, вот только в голубых глазах скрывалась грусть.

— И зверя своего ты мне тоже показывать не будешь? — Странная тяжесть поселилась внутри от этой мысли.

— Если выпущу его, ничего не смогу поделать с тем, что он опять станет звать тебя. С этим не совладать ни волей, ни разумом — это в самой природе нашей.

— Я не готова к такому! — выпалила я, и предводитель медленно кивнул, соглашаясь.

— Подождем, когда будешь готова. — И снова эта неправильная улыбка, призванная показать мне, что все хорошо, но от нее в груди стынет. — У нас вся жизнь впереди, Ликоли.