ГЛАВА 24

В рубахе и штанах, но с босыми ступнями, что непонятным образом притягивали мой взгляд никак не меньше, чем все остальное его совершенное тело, Бора забрался на постель и протянул ко мне руку.

— Иди-ка сюда, жена моя, — позвал он, глядя с теплотой, но без всякого требования.

Мысль о том, что ему нужна сейчас близость, мелькнула и пропала, ибо я сразу ощутила, что это та степень близости, которую я могу дать без усилия над собой. Осторожное объятие, когда я улеглась под его боком, ясно говорило о потребности просто быть рядом и подтвердить, что обычные прикосновения отныне не запретная территория для нас. Удивительно, насколько и мне это тоже было нужно, хотя еще недавно единственное, чего мне хотелось, — остаться наедине с собой и предаться размышлениям или же, наоборот, просто слабости самосожаления. Сейчас же я повернулась к Бора и уткнулась в его грудь, смело и без сомнений обняв мощный торс и позволив обнимать себя, пока мы всего лишь неподвижно лежали. Где-то близко-близко к моему уху ровно и гулко билось его сердце, даря мне поразительный покой, рассеивая постепенно изумление от того, как может необыкновенно приятно и умиротворенно вот так находиться рядом. Без слов и ласк, без дум о наших различиях и возможности однажды их преодолеть или же потерпеть в этом абсолютное поражение. Сколько же эмоций промчалось по мне за один еще неполный день, устроив в душе жуткий разгром и сумятицу, вот только пока наводить в этом порядок у меня не было сил. И предводитель, словно почуяв это безошибочно, предложил мне единственно нужное в этот момент — покой и тишину.

Мы так пролежали пару часов и обменялись всего несколькими обыденными фразами, когда пришло время спускаться к трапезе, но отсутствие разговоров не ощущалось тягостным или отстраняющим, вроде затишья перед очередным сражением, когда обе стороны собирают силы и просчитывают свои шансы, размышляют над преимуществами. Нет, это был настоящий штиль с взглядами, полными взаимного внимания, но без давящей подоплеки неизбежного ожидания со стороны Бора и моих напряженных попыток понять, как быть дальше.

Первым, кого я заметила, очутившись в трапезном зале, был бледный и едва стоящий на ногах главный руниг. Инослас встал с лавки и поприветствовал нас неловким поклоном, отчего его черты болезненно исказились и он тут же практически повалился назад.

— О, Даиг, зачем же вы уже поднялись с постели, кресс Инослас! — воскликнула я, рванувшись к нему. — Ну разве можно так быстро вставать после таких ранений?!

— Благодарю за беспокойство, кресса Греймунна, но это не первое мое физическое повреждение, так что я отдаю себе отчет о границах моих возможностей, — суховато ответил мужчина, глядя при этом сквозь меня на предводителя, и, опершись на стол, снова упрямо вскочил. — Онор Бора, я спешу принести свои искренние и глубочайшие извинения за вмешательство в ваше общение с супругой. Впредь подобное не повторится, и я нижайше прошу не отсылать меня прочь и не лишать права присматривать за бывшей подопечной, пусть и имею теперь представление, что в качестве эффективного защитника я для нее совершенно бесполезен.

Я быстро оглянулась на супруга, не собираясь вслух и принародно спрашивать, действительно ли он намеревался куда-то отослать пусть и не особенно приятного в близком окружении, но все же единственного моего земляка, но понять по невозмутимому лицу анира было что-то невозможно.

— Ты пытался встать между мной и моей избранницей, воин, — сухо ответил ему Бора. — Я прежде тебе не раз приказывал не встревать в разговоры между нами, какими бы они ни были. И я прощал тебе вмешательство, ибо твоим побуждением была забота о моей супруге. Я бы простил тебя и в этот раз, так как благодаря моей Ликоли лучше понимаю, каким потрясением становится для вас узнавание о нашей сути.

Предводитель сделал паузу, похоже предоставляя рунигу право как-то высказаться насчет открытия о второй ипостаси аниров, но тот лишь молча и как-то чересчур покорно кивнул, по-прежнему не удостаивая меня даже кратким контактом глаз.

— Но дело в том, что теперь, после твоей глупости, мой зверь тебя запомнил как препятствие и того, кто попробовал похитить у меня внимание моей женщины, — слова Бора ронял неторопливо и тяжело, целенаправленно четко доводя до сознания их значение, — и отныне и до… определенного момента, касающегося лишь меня и Греймунны, ты для него таковым и будешь оставаться. Врагом.

— Мой порыв был продиктован не этим, — не поднимая глаз, возразил Инослас.

На его лбу и под носом обильно выступил пот, побледнел он еще больше, и было очевидно, что держаться на ногах ему удается только на упрямстве.

— Я это понимаю, но зверю плевать на твои человеческие причины. — Муж не повысил голос, но что-то такое зазвучало в нем, вызывая тот самый трепет, пугающий и подчиняющий, как если бы он нарочно подчеркивал сейчас это наличие в себе чего-то сверх людских способностей. — И вот мы перед распутьем, воин. Если я не отошлю тебя с глаз долой, то мой зверь, выйдя на свободу, может захотеть твоего окончательного устранения, что однозначно не обрадует мою жену. Хотя и отсылая тебя, я не дарю ей радости, ведь ты ее единственное напоминание о родине. Так что мне делать, Ликоли?

Бора повернулся ко мне, подчеркнув этим, что пусть разговор и был инициирован рунигом и велся вроде бы с ним, но я тут не только не посторонняя, а та, у кого есть право на решение.

— Если жизнь кресса Иносласа будет ежедневно подвергаться опасности из-за нахождения здесь, то я бы, конечно, предпочла его отъезд, — произнеся это, неожиданно совсем-совсем расстроилась. Гад, манипулятор, шантажист — руниг, само собой, и было время, когда я мечтала никогда больше не видеть и не слышать его, но сейчас… Я человек, и он человек, и мы вдвоем среди тех, кто на нас абсолютно не похож. Если он уйдет, то я останусь совершенно одна.

Мне показалось, что во взгляде, которым меня таки удостоил Инослас, отразились те же мысли, и поэтому я продолжила:

— Меж тем, право распоряжаться своей жизнью и безопасностью отнимать я ни у кого не собираюсь. Так что остаться или нет — это вопрос личного выбора кресса Иносласа, — подчеркивая эти слова, прищурила глаза. Оцени иронию, руниг, ту самую иллюзию выбора, которого на самом деле нет ни у кого из нас, и благосклонности предводителя.

Я опять посмотрела на Бора, но выражение его лица оставалось все таким же непроницаемым, но отчего-то мне мерещилось его недовольство. Он желал услышать от меня об однозначном изгнании моего несносного земляка? Вдруг со зверем все обстоит не так уж и страшно, и все сказано было лишь бы найти повод для удаления его, а я все испортила? Я обвела взглядом всех присутствующих, но они не выглядели какими-то заговорщиками. Глупость какая, как будто они бы выдали хоть как-то своего правителя, пожелай он так избавиться от раздражающего чужака. Очнись, Греймунна, Бора — тут всему хозяин, зачем ему устраивать такой спектакль с вовлечением меня, если достаточно его единоличного приказания? Почему в один миг мне рядом с ним тепло и комфортно, а в следующий — накрывает сомнениями и подозрениями?

— Ну и чего ты желаешь, воин? Останешься, рискуя ежедневно нарваться на неминуемую смерть, или же уедешь, пока все не успокоится? — спросил предводитель, мягко увлекая меня за собой к столу, подчеркивая этим нарочитую потерю интереса к тому, чем все закончится.

— Я остаюсь! — твердо заявил Инослас в наши спины и тяжело опустился на лавку.

— Пусть так, — небрежно бросил предводитель через плечо.

На всем протяжении трапезы Бора был весел, вел беседы со своими воинами и, по обыкновению, ухаживал за мной. Главный руниг же почти не прикасался к еде, и было видно, что сидеть тут вместе со всеми ему трудно, но и уходить он не спешил, а вместо этого бросал на меня краткие требовательные и красноречивые взгляды, стоило лишь моему супругу отвлечься. И я прекрасно понимала, на чем настаивает он, поглядывая вот так. Нам нужно было срочно поговорить.

Но кроме скрытного многозначительного зырканья рунига я еще и постоянно сталкивалась с ненавязчивым и трудноуловимым изучением со стороны почти всех аниров, что стало более понятным в самом конце застольных посиделок. В зал вплыла Друза, одетая как и при нашей первой встрече в ярко-красное платье с щедро открытыми, великолепными, округлыми плечами, естественно, без подноса с кушаньями, как другие женщины, поигрывая крупной золотой подвеской на шее, привлекая тем самым внимание к своей пышной груди. Мне сразу подумалось, что украшение — почти наверняка подарок Бора в бытность их вместе, и надела она его неспроста, а чтобы напомнить и ему о том, что между ними было, и показать всем вокруг осязаемое свидетельство их связи, возможность возвращения которой она старалась внушить. Мне даже глаза захотелось по-детски закатить и открыто обнять или даже поцеловать супруга, невзирая на возникшие между нами трудности, досаждая ей наглядной демонстрацией различия между ее жалкими потугами заставить ожить прошлое и тем, что есть у меня прямо сейчас. Но я сочла такое поведение неумным и вульгарным, а еще и признаком неуверенности, ведь чем громче твое заявление для посторонних, тем более зыбкая почва под твоими ногами, и степень старательности в выпячивании обратного, делает это заметнее. И пусть мое положение, по сути, таким и было, но делать ей приятное, дергаясь и хватая Бора, чтобы сказать «мое», я не собиралась. А вот она как раз явилась для обратного. Вонзившись в меня взглядом, Друза шла за спинами сидящих воинов в нашу сторону, покачивая своими роскошными бедрами, и с каждым шагом ее наглая физиономия становилась все более довольной и торжествующей, отчего во рту у меня появился вкус горечи.

Остановившись позади Вада, сидевшего по левую руку от предводителя, она еще пару секунд жгла меня прямо-таки ликованием, лившимся из ее светло-голубых глаз, но потом перевела их на моего мужа, и выражение ее лица сразу поменялось на горестно-озабоченное.

— Нет метки! — произнесла она явно преувеличенно громко и драматично, нарочно перекрывая голоса мирно беседующих мужчин. — Она не позволила ему поставить метку! Что же это такое?!

В зале моментально наступила тишина, и все уставились в свои тарелки, царившая атмосфера непринужденности и легкости рассеялась без следа.

— Друза, я предупреждал тебя! — грозно рыкнул враз помрачневший Бора, накрывая мою ладонь своей.

— А я тебя, что чужачка тебе не пара и никогда тебя не поймет! — огрызнулась нахальная стерва.

— Уйди! — повелительно указал Бора на выход, и я ощутила волны той самой, вызывающей потребность подчиняться силы. И снова неуместная мысль, словно стремительно промелькнувшая мимо стрела: а ведь ему ничего не стоит применять такое и ко мне, ведь сопротивляться подобному просто невозможно, но никогда, никогда он…

— Одумайся, пока не поздно, предводитель! — вякнула несносная скандалистка, начиная при этом пятиться, хоть и нехотя. — Похоть твоя к ней наколдованная, потому и не принимает она тебя! Удали ее прочь, дай волю зверю да позови меня, и увидишь, что правда, а что только морок, — продолжая удаляться под тяжелым взглядом Бора, Друза перешла на визгливые вопли: — Что же вы все молчите, друзья его и лучшие воины? Неужто некому, кроме меня, любящей всем сердцем женщины, некому сказать ему, что он из-за нее потеряет? А что будет со всеми нами? Хотите под чужую руку встать или же уже встали?

— Ну какая же дура окаянная эта баба, — пробормотал Вада, но от меня не ускользнуло, что все аниры выглядели теперь так, словно им есть что сказать, но делать они этого не решаются.

Предводитель не отворачивался до тех пор, пока Друза не убралась из зала, а после неторопливо поднялся, увлекая и меня за собой, и, не жалея времени, обвел тяжелым, буквально давящим к полу взглядом всех присутствующих и поднял вверх наши сомкнутые руки так, чтобы видно было отовсюду.

— Эта женщина — моя диала! — произнес он, будто неподъемным камнем припечатал. — Не чужачка, не вештица, не чаровница, разум мой затмившая, а моя диала! С меткой или без нее! Все, что промеж нами, — никого из вас не касается! Коли кто не согласен с тем, как все обстоит, — ворота открыты!

Аниры заволновались, по залу пронесся встревоженный ропот, и мое сердце сжалось, холодея от понимания, как же недальновидно поступает сейчас мой супруг.

Но то ли предел его терпения наступил, то ли он точно знал, что делал и какие будут последствия, в отличие от меня.

— Тем же, кто мне действительно предан и остается, повторю в последний раз: неуважения, обид да козней и сплетен для нее терпеть больше не стану, прощать и смотреть на это как на дурость и ерунду — тоже. Будь то мужчина или женщина — узнаю, о чем таком, и спрос будет един.

— Предводитель, да никто же ничего такого… — начал один из воинов, но замолк.

— Мы же о тебе… — подал голос еще кто-то.

— Кто стоит над вами? — громоподобно рыкнул Бора, обрывая всех, и у меня задрожали все внутренности.

— Ты, — отозвался зал.

— Кому вы до сих пор доверяли свою защиту?

— Тебе, — и снова дружно, как один.

— В силе моей усомнились? Может, кто хочет на мое место?

— Нет, нет, нет, — поднялся шум, но предводитель легко добился тишины, хлопнув по столешнице свободной ладонью, отчего подпрыгнула вся посуда.

— А раз нет, так и не забывайте, чье тут слово все решает! — подвел он черту, опустил мою, уже чуть начавшую затекать руку и сказал совсем иным, полным мягкости тоном: — Пойдем, жена моя.

— Бора, — обратилась я к нему, когда толстое дерево двери отрезало нас от звуков дома, — я прекрасно понимаю, что ты сейчас сердит, и рискую вызвать твое раздражение еще больше…

— Никакого риска в этом для тебя, — резковато ответил супруг, отходя к окну и останавливаясь там спиной ко мне.

— Знаю, что я здесь всего ничего и это нормально, когда кажется, что все вокруг что-то скрывают или недоговаривают. Но прежде у нас был разговор, и ты сказал — спрашивай, если ты хочешь знать. — Не оборачиваясь, предводитель кивнул. — Вот я и спрашиваю прямо: что есть такое эта метка, кроме знака твоего покровительства и обладания мной, раз это настолько не оставляет равнодушными всех вокруг. То есть я могу понять, почему та же Друза создает вокруг этого столько шума…

— Ликоли… — Бора, оглянувшись, поморщился, как от зубной боли, и я заторопилась, чтобы он не счел меня жалобщицей и капризной девчонкой, желающей добавить ему головной боли.

— Нет-нет, меня ее выпады не задевают, супруг мой, я не слишком искушена в… — я взмахнула рукой, подыскивая нужные слова и решила говорить, как хочу, — в любовных отношениях, но моих познаний и интуиции, — хотя будет правильнее сказать наивного оптимизма, Греймунна, — хватает, чтобы видеть — она мне не соперница. Но я не слепая — видела, что и все остальные беспокоятся из-за отсутствия этой метки у меня, да и намеки эти на последствия…

— Не слушай! — рубанул в воздухе рукой Бора. — И не бери это в голову! Все так, как я и сказал там: ты моя диала, супруга законная и по вашим обрядам, и по нашим понятиям, я тебя таковой признаю, и по-другому уже не быть.

— Но метка… — возразила я, но он прервал меня.

— Лишь знак на коже.

— Не о том ты говорил мне еще совсем недавно. — Я не стала повышать голос, явно уже понимая, что мой муж почему-то решил пока уклониться от разъяснений, и я не слишком была уверена, что нужно настаивать.

Бора подошел ко мне и, подхватив на руки, уселся на постель, устраивая на коленях.

— Я, как и любой, кто отягощен сильнейшими желаниями, жена моя, временами хочу их немедленного исполнения, иногда кажется, и не важно, какой ценой — был бы результат. Мои желания относительно тебя сильнее всего, что я могу за собой упомнить, — тихо проговорил он, целуя мой висок. — А когда зверь близко, то и вовсе совладать с ними мочи нет. Но, остыв и по здравому размышлению, я осознаю, что ничего хорошего не выйдет меж нами, коли я слишком давить буду.

— Ты не потребовал принять метку, в чем же тут давление? — Меня удивили собственные, уже вырвавшиеся слова. Не ощущалось ли все именно так всего несколько часов назад?

— Я успел тебя узнать, Ликоли. Не поручусь, что всю, как есть, но кое-что о тебе понял, — со вздохом ответил предводитель, — и о себе на удивление тоже. Так вот, пока вся правда о метке — не то, что тебе нужно узнать уже сейчас.

— Почему? Ты сказал — никаких секретов, — нахмурилась я.

— Не в секретах тут дело, а в том, что правда станет толкать тебя туда, куда я желаю всем сердцем, чтобы ты пришла добровольно.

— Но как я, как ты выражаешься, приду, если не знаю пути и места, куда должна попасть! — вскинула я голову, встречаясь с ним взглядом, и заработала нежное касание его губ моих.

— Должна — это почти как принуждена, не важно, по-хорошему или плохому, а мне необходимо лишь твое стремление, оно и путь тот укажет. Ведь принуждения, со мной связанного, у тебя и так с лихвой.

Я не нашлась, что возразить. Ну не убеждать же его, что готова принять то, что он и сам считает почти насилием, да и донимать его препирательствами смысла не видела. Не такой мужчина предводитель, чтобы из него можно было что-то выбить упрямством или выканючить приставаниями. В конце концов, не в одиночестве мы тут живем, всяких личностей с длинными, а то и ядовитыми языками хватает. Легкая провокация и вовремя заданные вопросы принесут больше пользы, чем попытки пробить молчание Бора.

— Тебе стоит сегодня лечь пораньше, жена моя, — сказал супруг, в очередной раз коснувшись губами моего виска, а я тут же застыла.

«Тебе» лечь, не «нам». От этого защипало в глазах и сжалось горло. Конечно, я сама терялась при мысли, что нам предстоит ночью снова делить одну постель, и понятия не имела не только о том, как вести себя после всего, а о том, как тело и сознание могут откликнуться в обход разума. Ведь, с одной стороны, близость Бора и каждый взгляд на него вызывали все новые приливы того самого, порожденного им во мне томления, которому не было дела до любых препятствий и моих моральных сложностей. А с другой — как знать, что, пожелай муж постельных утех, и во мне не проснется снова паника, которая оттолкнет его или разозлит, ведь видно же, что сейчас его терпение весьма зыбко. Могла бы я забыться и ни на мгновение не вспомнить об истинной сущности Бора, о звере, сидящем под его кожей? На самом деле, к своему стыду, очень хотела это сделать, и как раз поэтому неожиданно испытала разочарование и страх. То желание, истинную мужскую страсть, на меня направленную, которую едва успела познать, еще и не распробовав толком… что, если ее уже не будет? Моих наблюдений хватало, чтобы знать — мужчины часто готовы упорно и настойчиво преследовать женщину, по-настоящему увлекаясь и добиваясь, но уже заполучив, не особо приемлют холодность и отсутствие восхищения ими. Было бы неправильно сказать, что Бора не восхищал меня, скорее уж, все с точностью до наоборот: если поначалу он мне виделся чересчур диким, огромным, пугающим, то теперь от часа к часу я находила в нем все более притягательных, прямо-таки завораживающих черт внешности и характера. Но вот моя неспособность безоговорочно и с охотой принять наличие животной сущности… погасила ли она его пыл ко мне? И если так, то почему мне так больно от возможности сразу потерять то, к чему и привыкнуть и полностью узнать еще не могла?

— Ты куда-то уходишь? — спросила, стараясь хранить внешнее спокойствие.

— Ненадолго. Послезавтра праздник начала зимы, и мне нужно обсудить кое-что с воинами относительно… мер безопасности, — предводитель ссадил меня с колен, говоря вроде и легко, но мне снова чудилось что-то.

— Могу я как-то участвовать в подготовке? Просто сидеть на месте не мое, Бора.

— Я уже понял это, — немного рассеянно, будто был мыслями уже не здесь, ответил он. — Я подумаю над этим. А пока прими долгую ванну и ложись спать. После сегодняшнего дня тебе необходим хороший отдых.

Предводитель ушел, а я несколько минут посидела, уставившись в закрытую дверь, а после решила сделать так, как он и сказал. Расслабиться в ванной и лечь в постель в надежде, что бесконечные размышления не одолеют меня, как рой злобных кусачих мух. Что толку переживать сейчас о том, что уже случилось и позналось, или гадать, что будет дальше? В моем положении, похоже, надо учиться действовать по ситуации непосредственно при ее возникновении, а не просчитывать наперед, потому как разве еще прошлой ночью я могла любым из существующих способов узнать о том, что свалится на меня уже утром?

Очевидно, события дня меня всерьез вымотали, потому что, невзирая на намерение дождаться возвращения Бора, я уснула, сама не заметив как.

— Видишь, насколько быстро это случилось снова? — Лицо Алмера выглядело одновременно красивым и ужасающим, в зависимости от того, как на него падали странные, чрезмерно темные и текучие тени.

— Случилось что? — Я не желала с ним говорить, больше нет, даже во сне. Когда-то — да, хотела кричать, вопрошая, почему и за что.

Но спустя… О, Даиг, и месяца же не прошло, а по ощущениям — вечность… Ныне мне не нужны были ответы от него.

— Ты снова не справилась, не сумела дать мужчине вожделенного. Ты бесполезна в этом, Мунни, — насмехался надо мной Алмер, становясь все отвратительнее, и не важно, сколько я отворачивалась, его все более мертвый образ появлялся опять. — За что я умер, Мунни? За что? Ведь это только ты была во всем виновата, ты не можешь сделать ничего, что пристало настоящей женщине, а наказание понес я. Если бы ты была правильной, все бы получилось и до конца жизни все были бы счастливы.

Не я уж точно. Тебе было плевать на меня и на мое счастье.

— Неправда, все это неправда. Ты ублюдок, предатель, изменник и меркантильная тварь!

— Я был мужчиной, который любил другую женщину, а все потому, что ты такой любви не заслуживаешь. Что ты можешь дать? — Я бросилась бежать, задыхаясь и обливаясь жгучим потом, но голос первого мужа никак не замолкал. — Что ты можешь дать? Что ты можешь? Что? Ничего-ничего-ничего! Бесполезна-а-а-а-а!

— Ликоли, Цветочек мой, проснись! — Другой голос, словно спасительный водный поток среди полыхающего вокруг пожара. — Лепесточек мой нежный, открой глаза!

Волны дарят облегчение, уносят с легкостью прочь от дурного, поднимают к свету, к объятиям, крепким, но бережным, к касаниям губ мокрого от слез и пота лица, дарящим защиту и покой, и я цепляюсь за все это, за Бора, умоляя сквозь всхлипы вытащить меня из кошмара.

— Что же я творю с тобой, как же пугаю, мучаю, — еле слышно пробормотал супруг, и до меня постепенно стало доходить, что винит он себя и переживания прошлого дня в моих тяжких видениях.

— Не ты… — выдавила из себя.

Пресветлая, мои глаза опухли, едва открываются, во рту пересохло, нос забит, а все тело и постель вокруг мокрые, словно кто вылил на меня ушат воды.

— Не ты виноват, — упрямо прочистив горло, повторила я и обвила мощную шею Бора, стремительно успокаиваясь от прикосновений к нему. — Мой сон… я в нем видела своего первого мужа.

Пожалуйста, попроси меня рассказать. Я не хотела этого прежде делать ни за что, не в состоянии была пройти через эту грязь и унижение снова, но сейчас… попроси меня, муж мой! Попроси и убеди, что он ошибался!

— Не считал я вправе с тебя требовать говорить о нем, но теперь… — предводитель скрипнул зубами и сжал меня крепче, — поведай мне сама обо всем, или не гневайся, если я пойду и вытрясу все из твоего сопровождающего. Видел ведь по глазам его, что знает.