ГЛАВА 25

— Не надо Иносласа спрашивать, — это была последняя фраза, которую я смогла выговорить внятно и хоть с призраком достоинства, потому что потом сорвалась в самый натуральный некрасивый плач, бормоча торопливо, глотая слова, всхлипывая и давясь рыданиями. Мне не было никакого дела до того, как я сейчас выгляжу в глазах моего супруга и насколько его оттолкнет то, что он узнает обо мне из всей неприглядной истории. Переживать о том, что окажусь в его глазах совсем не таким уж идеальным цветочком, каким он наверняка представлял меня, я была не в состоянии. Я вывалила на него все: и то, как впервые увидела Алмера, и как постепенно влюблялась в него, как в определенный момент вдруг стала почему-то думать, что мне он не просто по судьбе предназначен, а что нет и жизни никакой без него. Про побег, про первый раз, про те месяцы, когда казавшаяся такой близкой мечта о счастье начала день за днем оборачиваться постоянным разочарованием и тоской. Про упреки, про ежедневные мысли о собственной никчемности, и про ту ужасную ночь, стыд, унижение, осознание степени предательства и своей глупости. Не умолчала даже о том, в каком виде в последний раз смотрела на моего первого мужа, о его смерти на моих глазах, о том, что и при последнем издыхании он глядел на другую женщину и видел лишь ее, не меня, никогда меня.

— Все было зря, все неправда, просто отвратительно, больно… — икая через слово, забормотала я, когда мои гадкие признания наконец иссякли. — Не было никакой любви, только моя тупость и его жажда возвыситься. Я сама во всем виновата. Возомнила себя особенной, способной просто захотеть и взять, невзирая ни на что. Решила, что все устои и правила не для меня, пусть все другие живут, преклоняясь перед ними, потому что они жалкие, трусливые, не готовые рискнуть, а я и моя любовь такие необыкновенные, что все пред ней прогнется, уступит, закрутится, как мне вздумается, ляжет под ноги. А не было любви, не было, не было. Даже желания не было.

Бора был безмолвен и недвижим до того момента, пока я уже ничего не могла произнести. Не гладил меня, не сжимал или не оттолкнул в самых неприглядных местах рассказа, не утешал. Вот теперь, когда я излила все без остатка, меня и настигло понимание, что, возможно, зря я это сделала. Каково ему, предводителю аниров, узнать, что его жена оказалась не просто порченой, но и предпочла ему простолюдина, но не была для того достаточно хороша как возлюбленная, причем настолько, что он буквально принуждал себя делить с ней постель лишь для зачатия ребенка. На что я тоже была неспособна.

Струсив и в лицо посмотреть супругу, чтобы не прочесть там насмешку или отвращение, я зажмурила опухшие глаза и попыталась отвернуться, скрутившись клубком на влажной от моего пота и слез постели. Судя по всему, вот он мой предел, та черта, после которой я жажду спрятаться даже от себя самой, сжаться, перестать быть заметной, исчезнуть для всего и всех, хоть ненадолго.

Но Бора не позволил мне зажаться, поднял с кровати и отнес в купальню. Усадив на лавку, первым делом взял одно из полотнищ для вытирания и, оторвав угол, вытер мои слезы и буквально заставил высморкаться, будто я была немощным ребенком, а не аристократкой, которой пристало помнить о манерах, а не позволять мужчине утирать мне сопли. Все так же молча, он попробовал воду в купальне, подкинул дров в топку, пока я просто сидела сгорбившись, не в силах держать спину и следила за ним обнаженным и, похоже, совсем спокойным, не отрываясь.

Подняв меня, предводитель опустил в тепловатую воду и забрался сам.

— Сейчас станет теплее, — сообщил он и, взяв мочалку и мыло, стал аккуратно мыть меня, упорно не встречаясь глазами, а лицо его было настолько невозмутимо неподвижным, что уловить его отношение к моей исповеди не представлялось возможным.

— П… Почему ты молчишь? — не выдержав, пролепетала я едва слышно.

— Однажды я уже сказал тебе, что ничтожество, обидевшее тебя, желаю найти и убить. К сожалению, с тем, кто и так мертв, сделать это еще раз никак нельзя. Если я не могу мстить, не могу сделать так, чтобы его страдания хоть как-то утешили тебя, то зачем стану сотрясать воздух? А яд, которым он тебе душу отравил, не пустыми словами нужно вытягивать, Лепесточек.

И только теперь Бора поднял глаза, прямо уставившись в мои, и мне почудилось, что в грудь ударило чем-то огромным и тяжелым, от того раскаленного неистового бешенства, что я там увидела.

— А вот с твоим сопровождающим нам есть о чем потолковать, — не выдавая ни единой ноткой своего гнева, сказал Бора, снова прерывая наш визуальный контакт, — но обожду я, пока совсем на ноги не встанет.

— Вины Иносласа нет в этом, сама я во всем виновата, — покачала я головой, ощущая, как в голове и груди стало как-то пусто… легко. Не в том смысле, что хорошо, а именно как облегчение, как после лихорадки, когда все тело еще слабо и болит повсюду, но ты понимаешь, что худшее ушло.

— Насчет него уж мне решать, Ликоли, — без всякой строгости возразил супруг, заканчивая водить по мне мочалкой и усаживая себе на колени. — А любовь разве кому в вину ставить можно? Или доверие? Не вольны мы над этим, и не нужно. Тяжко мне думать о том, что для другого ты горела так ярко, ох тяжко, жена моя, но судить тебя не вправе. Мне ли не знать, что это такое — гореть по кому-то, пусть и недостойному того, не видеть, не слышать, не замечать ничего дурного. Пережил я и боль, и стыд, дураком себя столько считал, но вот сейчас уже думаю: все так и должно в жизни случаться. Если влюбляешься — это не глупость твоя и не вина, это значит, сердце у тебя живое, горячее, а от ошибок да мечтаний больших никто не защищен. А как иначе-то, жена моя? Кто не думал, что он самый особенный и весь мир подвинется с его извечными правилами, тот и юным никогда, выходит, не был.

— Все-то у тебя просто выходит, — обняла я его за шею, прижимаясь ближе.

— А и не нужно ничего сложного меж нами, сладость ты моя, — обнял меня Бора. — Прошлое над тобой не властно, так пусть и сгинет вместе с ничтожным поганцем, что воспользовался твоими чувствами. Нет его, слов его нет, боли, что причинил, больше нет, Ликоли, вранья его мерзкого нет, вот и не помни о нем больше. А есть у тебя я, а для меня ты и долгожданная, и желанная как никто и никогда, и любимая. Та, кому равных не видел, да и не хочу видеть никого, кроме тебя.

— Разве можно полюбить кого-то, кого и не знаешь толком, Бора? За что? — вскинулась я, задавая вопрос, что мучил меня с самого начала.

Чем я могла заслужить его чувства, как верить в то, что они настоящие, если мы рядом-то всего ничего и не ведаем так много друг о друге? Ну а с другой стороны, разве мой малый опыт не утверждает, что для того, чтобы воспылать дурной страстью, мне не понадобилось много знаний об Алмере.

— Желают телом, любят сердцем, жена моя, а узнают разумом. — Мой муж осторожно подхватил мой подбородок и мягко заставил запрокинуть голову, подставляя мои губы под мягкое касание своих. — Первому и второму достаточно и взгляда, одного мгновения (у меня с тобой уж точно), чтобы вспыхнуть и начать гореть неугасимо. А для последнего у нас целая жизнь.

А разве это неверно? Только пока ты ребенок, считаешь, что в жизни все просто и понятно, и о каждом человеке ты имеешь полное представление. Этот — хороший, тот — плохой. Но чем дольше живешь, тем больше осознаешь, что хоть вечность на кого-то смотри, а всего не рассмотришь. Так, может, и правильно, когда полагаешься только на чувства, на то, что шепчет тебе душа? А моя сейчас тянулась к Бора. Опустошенная после излившейся боли, она с жадным нетерпением желала быть заполненной тем теплом и спокойствием и одновременно честной, не обманной страстью, что он так щедро предлагал.

Первый раз я сама прижалась к его рту слишком порывисто и оттого неловко, тут же отпрянув. На щеки сразу будто плеснули горячим, и оно потекло вниз по шее, пока не добралось до разом съежившихся сосков и дальше, до пупка, где просочившись сквозь кожу, свернулось ниже потягивающим там шелковистым узлом. Бора не устремился ко мне навстречу, чуть хмурясь, просто смотрел на мои губы, пока медленно втянул и выпустил свою нижнюю, будто слизывая нечто. Он не улыбался и не поощрял меня, всего лишь ждал, давая мне самой решить, хочу ли я пойти дальше этого неумелого клевка, выглядя совсем-совсем невозмутимым, если бы только не чувственно-жадный блеск, все больше захватывающий его глаза, и не неумолимо восстающая мужская плоть между нами. Я четко чувствовала, как она наливается, поднимаясь рывками, и вместе с ней поднималось нечто и во мне. Такое жаркое, отчаянное, дарящее бесшабашную смелость, развеивающее мое смущение и неуверенность бесследно, толкающее к действию, на которое не представляла, что способна. И поддаваясь этому, я обхватила ладонями щеки супруга, погладила большими пальцами, вслушиваясь в то, как приятно покалывает и щекочет его отросшая щетина.

— Когда я впервые увидела тебя, так разозлилась на то, что явился на праздник к правителю небритым, — прошептала и, наклонившись, потерлась уже носом о его щеку.

— Побриться? — хрипло спросил Бора.

— Нет, теперь мне нравится так, — ответила, поцеловав уголок его рта.

— Ликоли… — Ноздри его раздулись, взметнувшись, как птичьи крылья, голос осип, длинные золотистые ресницы опустились, делая взгляд из-под них уже алчным и нуждающимся. — Чудом я тогда не унес тебя оттуда. Тот момент, когда нос свой вздернула, надерзила да отвернулась, столько ночей так и стоял у меня перед глазами. Истомила меня, извела, сама о том и не ведая.

Пресветлая, прости ты, если грешу, любуясь сейчас им, но как не любоваться, если вон он какой у меня. Ты ведь и сама женщина, разве не поймешь, пусть хоть зверь там в глубине, хоть сам шараак, но разве можно отвести от него глаза? Можно не заболеть безвозвратно желанием? А не простишь, так и что же, буду так и жить — порочная, да с ним.

Потянулась с поцелуем теперь смелее, прижавшись, лизнула его губы и так же пососала нижнюю, смакуя, как только что супруг. Бора резко выдохнул, словно давя готовый вырваться стон, его ладони на моей спине напряглись, как и мощные бедра подо мной, а мужское естество зашлось в дерганных пульсациях. А по моим венам неожиданно полился не только жидкий огонь, но и странная беспечность, воздушность, так похожие на ликование. Один мимолетный контакт губ, а в ответ столько!

— Хочу целовать тебя так, как ты меня — чтобы как хмельная и мысли все прочь. Научишь? — спросила и ринулась вперед совсем решительно, а Бора открылся, впуская мой ищущий язык, оглаживая навстречу своим, запутывая пятерню в волосах на затылке. Его бедра подо мной пришли в движение, и я всхлипнула, слабея, как только обжигающая твердость вжалась в то самое место, от которого по всем мышцам покатились волны, заставляющие их дрожать, а пальцы цепляться за его плечи почти отчаянно.

— Нечему тебя учить, жена моя, — выдавил Бора, отрываясь и тяжело хватая воздух. — Тебе достаточно лишь вздохнуть так близко у моих губ, а я уж пьян и едва ли не безумен. Мне и обещания твоего поцелуя хватает или воспоминания о нем — и тверд уже до боли. Позволь отнести тебя в постель и изласкать всю, услаждать до тех пор, пока не велишь остановиться.

— Нет, ты уже так делал, — простонала, набрасываясь на его рот снова и снова, проскальзывая вглубь и отступая, упиваясь этим несказанно.

— Больше не хочешь? — Бора как окаменел весь, и голос его дрогнул.

— Больше — хочу, но я и сама… можно? — приподнявшись, я потерлась своей сердцевиной об него, жмурясь, всхлипывая и задыхаясь от остроты ощущения. — Если не сумею… не понравится… ты же все исправишь? Ты ведь можешь.

— Какая же ты еще невинная и бесхитростная у меня, Греймунна, — нервно, но, как мне показалось, счастливо рассмеялся Бора. — В твоей власти сердце мое остановить и приказать ему начать биться снова, что бы ты ни делала — все хорошо. Да я едва не изливаюсь сейчас, как юнец, лишь от того, что ты вообще хочешь опять не только быть со мной, но и взять меня.

— Разве женщина способна взять мужчину? — удивилась я, забыв смутиться.

— Еще как способна, когда он готов отдавать ей себя всего.

— Тогда я желаю взять тебя, — одурманенная от собственной дерзости заявила я и потянулась между нашими телами, привставая.

Стала опускаться, получая восхитительное скольжение, от которого поджимались пальцы ног, но того самого… проникновения не получалось. Попробовала снова, но с тем же результатом. Это приятно, но ведь не то, на что я отважилась и надеялась, и от осознания своей неуклюжести почувствовала, как возбуждение стало стремительно вытесняться стыдом. Ничего-то у меня не выходит!

— Дай мне руку свою, Ликоли, — прошептал Бора, наверное, заметивший мою неудачливость.

Ну и дурочка же ты, Греймунна! Наверное… Да ты ерзаешь на нем безуспешно, когда мужчину всего трясет, конечно он заметил такое!

— Я… возможно, тебе действительно лучше отнести меня в постель. — Лицо запылало, взгляд я спрятала, признавая себя неудачницей.

Ну да, и сделать все самому, потому как у меня явно нет таланта в… этом.

— Нет, жена моя, смотри на меня и дай мне свою руку, — Бора не давил, но не повиноваться я не могла.

Отцепив правую руку от его плеча, протянула ее и робко подняла глаза. Мой анир прижался губами к центру ладони, дразняще лизнул ее, послав по мне новый поток огня, и неторопливо, давая мне все увидеть и понять, опустил между нашими телами, оборачивая вокруг своей плоти, отчего я сразу подавилась вдохом. Прошлый раз, когда он дал мне шанс ласкать себя так, до сих пор в мгновение ока кипятил мою кровь, а это новое впечатление закружило мою бедную голову.

— Тебе просто нужно его направить и брать ровно столько, сколько ты готова принять. — Пресветлая, его пояснение, сопровождаемое сжатием моих пальцев вокруг этого великолепного жесткого основания, покрытого такой непередаваемо деликатной кожей… как же это вместе было головокружительно, бесстыдно, бесконечно желанно…

Я уже и не знала, отчего задыхаюсь так сильно — от смущения или неукротимого вожделения, да и разве время разбираться?

Удерживала я сначала почти боязливо, но Бора стиснул свою руку поверх моей, глухо застонал, толкнувшись вверх бедрами и запрокинув голову, скользя в нашем общем захвате, и у меня даже, похоже, волосы зашевелились от прокатившегося от макушки до пяток удовольствия, порожденного такой откровенной демонстрацией его упоения. Все внутри тянуло и трепетно скручивало от необходимости получить то самое бесподобное ощущение наполненности, что дал мне познать мой муж прошлой ночью. Наполненности и движения, без боли, без тошноты от горчайшего разочарования, только томление, восхождение туда, где все лучше и лучше.

Прикусив губу, я осторожно направила гладкое навершие в себя, подалась вниз и охнула от того, насколько же много Бора оказалось во мне так сразу, хотя на самом деле едва впустила его. Широкие ладони подхватили меня под ягодицы, давая поддержку, совсем не понукая к большему или хоть к малейшему шевелению. Грудь Бора ходила ходуном, челюсти были стиснуты, ноздри вздувались, а глаза прямо-таки полыхали из-под отяжелевших век, однако он ни о чем не просил меня. Но спустя считанные секунды этого и не нужно было, потому что пребывать в неподвижности стало невыносимо для меня самой.

Еще немного больше его во мне — и мой рот распахнулся в беспомощном стоне, вверх, так похоже на взлет, если бы не моментальное опустошение, исправить которое жаждется больше, чем воздуха. Еще раз, и еще, и того, что я испытываю, становится так много, что держать глаза открытыми нет сил, но, даже плотно зажмурившись и отдавшись целиком погоне за таким осязаемым блаженством, продолжаю чувствовать взгляд супруга — поглощающий, неистовый. Разрозненные вспышки удовольствия вдруг обретают ритм, ловлю его, следую ему, и Бора со мной, украшая, насыщая его своими стонами, жадными поцелуями на моей шее, груди, доводя все до высочайшей красоты звучания, и я кричу, не в состоянии перенести, удержать в себе такой экстаз.

Он льется и льется по мне, по моим венам, коже, даже волосам от корней до кончиков, продлеваемый до ослепительной вечности рывками Бора во мне, и завершается не его протяжным стоном и сокрушительной дрожью, а много позже, когда все проходит, никуда не деваясь при этом, чтобы подарить чудесную легкость.

— Ну вот теперь нам точно пора в постель, — хрипло пророкотал предводитель, поднимаясь не знаю сколько времени спустя, потому что почти спала.

И как попала в кровать, я уже совершенно не запомнила, только тепло и близость, только чувство, что я парю, но не в одиночестве, и если решу упасть — не страшно. Меня есть кому подхватить.

Сквозь сонную негу мне вроде слышались чьи-то голоса, но пробудить меня им не удалось. Проснулась я только уже утром, судя по свету из окна, не ранним, и предводителя рядом не было. Но он появился еще до того, как я успела начать одеваться, и, торопливо скинув с себя вещи, утянул меня обратно, где долго изводил мучительно-сладостными поцелуями и ласками, прежде чем заставить снова кричать, принимая его страсть без остатка.

— Мне бы днями и ночами бесконечными быть между твоих бедер, — самым настоящим образом промурлыкал супруг, отчего я покраснела. — Не утолить этого голода, не унять его даже немного, Ликоли.

Он без остановки поглаживал участки моей обнаженной кожи, тихонечко подергивал за растрепанные пряди волос, растягивая, а потом с каким-то мальчишеским азартом наблюдая, как они превращаются обратно в витые тугие кучеряшки. А я неожиданно полюбила свои непослушные космы сильнее просто за то, что они едва ли не завораживали его.

К общему завтраку мы, само собой, не успели, так что отправились к Нарге на кухню, причем Бора вел себя так, будто и правда был не способным сдержать своих порывов мальчишки, останавливаясь и целуя меня через ступеньку и каждую пару шагов, совсем не обращая внимания на то, видел нас кто-то или нет. Вскоре и я перестала об этом думать. Повариха нас встретила настороженным взглядом, нахмурилась, поглядев куда-то на мою шею, но, заметив на лице Бора широченную несходящую улыбку и мои, могу поспорить, пылающие щеки и хмельные глаза, расслабилась. Она очень со значением коснулась плеча предводителя, подавая ему кашу с молоком, прошептав что-то вроде «ну раз пошло, так сладится». А меня пожилая анирка и вовсе шокировала, когда взяла и расцеловала в обе щеки, прежде чем накормить.

— Ты давай уж, Греймунна, не подве… — начала она, но Бора грозно рыкнул, обрывая ее, тут же помрачнев.

— Я же сказал! Это всех касается!

— Да и ладно, сами разберетесь, — пробубнила Нарга, топая к большой плите, напоминая мне о том, что я хотела расспросить о метке.

— Глубокоуважаемая Нарга!… — обратилась я к ней, как обычно не сумев одолеть свою порцию и наполовину.

— Ма Нарга зови, — прервала она меня, очевидно давая понять, что я допущена в некий ближний круг. Приятно, хотя казалось бы…

— Ма Нарга, — покладисто согласилась я, — насколько знаю, завтра праздник. Могу я быть чем-то полезна в его подготовке?

— Ты можешь быть очень-очень полезна, если будешь сидеть и смотреть на меня, пока мы с воинами станем колотить сень для гульбища, — ответил Бора вместо кухарки, шаловливо мне подмигнув, и мое сердце скакнуло, а ладони вспотели. Как же это странно, вот так реагировать на все-все в одном человеке. Странно, но так волшебно и окрыляюще. Это как научиться ходить, земли не касаясь.

— Несомненно, это зрелище достойное, но все же мне хотелось бы и самой что-то делать, — с так и лезущей наружу улыбкой возразила мужу, он поморщился немного обиженно, а я наклонилась к его уху и прошептала: — Зато мы успеем соскучиться друг по другу.

— Кто хочет помочь, тому мы работу всегда найдем! — заверила меня Нарга, вмешиваясь в наши гляделки-перешептывания.

— Я скучаю, едва ты руки свои от меня отрываешь, — вернул мне шепот супруг и, запрокинув голову, наградил таким поцелуем, долгим, сладким, бесстыдным, что я сидела, бездумно глядя перед собой и трогая свои пылающие губы и тогда, когда он давно скрылся за дверью.

— Вот это дело, вот это хорошо, — бормотала себе под нос Нарга, не торопя меня очнуться.

Окончательно мое чувственное оцепенение развеяло появление нескольких парней и девушек, что ввалились в другие двери кухни, принося с собой освежающий горящую кожу сквознячок, морозный запах и множество всяких кулей и деревянных емкостей, тазы с рыбой и кусками мяса, связки сухих сморщенных грибов разного цвета. Самой последней вошла та самая девушка, что подверглась преследованию на моих глазах, с пучками трав в руках. Ее лицо было задумчивым, в отличие от сияющей радостью остальной молодежи, да и черты, безусловно, красивые, но резковатые, разнились от других аниров, и сейчас это было особенно заметно.

Мое присутствие всех сначала сковывало, но Нарга быстро их расшевелила, дав каждому указание, что и как делать. Вскоре уже все были заняты: чистили овощи и рыбу, мелко нарезали мясо, мочили в кипятке грибы, резали, жарили. Парни перетащили столы, сделав из них один широкий и длинный, трясли здоровенными ситами, вываливая горками белоснежную муку.

— Больно платье у тебя красивое, — покачала тем временем повариха головой, заставила меня встать и нарядила, обмотав целиком, в фартук, что был мне сильно велик и свисал почти до пола. — Буду учить тебя векошники лепить. Сейчас тесто сотворим да и приступим потихоньку.

Я крутилась рядом, наблюдая, как она отмеряет и добавляет ингредиенты в каждую отдельную кучку, бьет яйца, подливает молока да жидкого масла, начиная замешивать, а потом переходит к новой горке, пока парни, потея и надувая от старания щеки, продолжают начатое, терзая тесто с большим рвением. Попробовала предложить в этом свою помощь, но моя наставница отмахнулась.

— Вот еще, употеешь да устанешь, а тебе и без того есть от чего, — сказала она, усмехнувшись многозначительно и совсем по-доброму. Смутилась от этого не только я, но и большинство ее помощников.

Усилиями ребят тесто превратилось в большие желтоватые гладкобокие шары, и некоторые из них повариха поместила в деревянные кадушки, накрыла чистыми тряпицами и велела отставить ближе к печам, а вот несколько других оставила на столе, поделила между присевшими к нему девушками и мной и устроилась рядом, поставив поблизости большую миску с чем-то очень похожим на творог, обильно пересыпанный какими-то травами.

— Ну сейчас мы сладкие-то по-быстрому налепим, — сообщила она всем, но, вероятно, я была тут единственной, кто мало понимал, что делать, судя по тому, как споро взялись за работу девушки.

Нарга показала мне, как раскатывать тесто, благосклонно кивая даже на мои совсем не круглые, как у других, лепешечки, как накладывать начинку и лепить. Да уж, надеюсь, вкус оправдает появление на свет первых корявых уродцев, что выходили у меня. Но потом все пошло на лад, и я увлеклась настолько, что и подзабыла, зачем изначально настояла на пребывани здесь. Некомфортное ощущение пристального взгляда отрезвило мое кулинарное рвение и, вскинув голову, успела заметить, как отворачивается та самая темноволосая девушка. Другие юные анирки уже давно закончили со своими долями теста, и часть умчалась куда-то, а оставшиеся с чем-то возились в разных углах огромной кухни.

— Ма Нарга, — тихонько позвала, — почему все так волнуются по поводу того, есть у меня метка или нет?

Ловко двигающиеся руки женщины замерли, в лице она изменилась, будто закрываясь, и глаза отвела.

— Так у Бора и спроси, — с деланной легкостью ответила она.

— А я у вас спрашиваю, — произнесла тверже, давая понять, что так просто не отстану.

Нарга вскочила, отошла к плите, загремела-задвигала там, потом наложила тарелку каши, плеснула молока, зачерпнула ложку меда, сунула ее в миску и вручила мне.

— Я совсем запамятовала, что этому твоему воину раненому никто поесть-то не сносил, а сам он не приходил. Хотела помочь — сходи к нему, красавица наша, — говоря со мной, она не глядела в глаза и практически вытолкала меня совсем не любезно из своей вотчины.

Вдохнув заметно более прохладный воздух коридора, я сокрушенно опустила плечи. Ясно, что эта тема запретная для разговоров со мной, и сейчас любопытную Греймунну просто выставили вон, чтобы не приставала. Ладно, переживу, спрошу еще кого, когда-то да повезет.

Вспомнив дорогу к комнате Иносласа, я пошла по коридору и уже постучала по деревянному толстому полотну, прислушиваясь, как вдруг, над самым ухом прошелестел голос:

— Я расскажу тебе о метке.