ГЛАВА 27

Ноги несли сами, передвигаемые не моей волей, а гневом и смятением, которые и думать-то пока связно не давали. Толкнув очередные двери, я очутилась на улице, холодный воздух тут же пробрал насквозь, заставив лязгнуть зубы и одновременно проясниться пылающий разум. Ну вот почему я опять сорвалась, ведь даже не удосужилась выслушать то, что он узнал о метке! А ведь именно это самое главное для меня на сей момент, а не все остальное, что пока является лишь нездоровой фантазией рунига. Был порыв развернуться и потребовать-таки у него рассказ о метке, но от мысли вернуться прямо так сразу все внутри скручивало, и еще я очень нуждалась в понимании, что же выбило почву из-под ног более всего. Упоминание о возможном вреде или, не приведи Пресветлая, смерти Бора, неожиданно острое, по правде говоря, необъяснимое душевное неприятие возвращения обратно, хотя считанные дни назад так же отторгал сам приезд сюда, или же так небрежно брошенное Иносласом подозрение о моей поспешной неосознанной влюбленности в супруга? Сейчас, спустя минуту, под покалывающими прикосновениями морозца к разгоряченной коже первые две причины уже не представлялись такими уж значимыми, как ни странно. Я успела уже увидеть, что предводитель был куда сложнее и внимательнее, чем мог думать хитрый Инослас, и вряд ли он нуждается в моем беспокойстве о его безопасности. Что касаемо второго… Если взглянуть без затмевающего перспективу смятения, хочу ли я в свою прежнюю жизнь? Должна бы… но нет. Где в этом логика? Нет ее. И дело не в той самой бессмысленной в глобальном смысле обиде, что меня предали, продали, отдали и все такое. Здраво глядя, никому, кроме меня, до этого и дела нет, самой больно — сама и терпи, и на моем месте мог оказаться кто угодно — интересы страны, любой страны, были, есть и будут превыше всего личного… Хотя почему мне так настойчиво лезет в голову, что те же аниры скорее дрались бы до последнего вздоха, чем стали бы позорно подкладывать своих женщин под врагов… Так, нет, так нельзя, я все время сбиваюсь! То, что я пытаюсь осознать сейчас, — это действительно ли у меня внезапно появились некие чувства к Бора! Да-да-да, это сейчас основное, это причина сумбура во мне. Не страх за предводителя, а наличие или отсутствие страха остаться без него, не вероятность или отсутствие возможности возвращения домой на каких-либо условиях, а присутствие или нет желания уезжать от Бора, и да, вопрос, ответ на который меня страшит и шокирует, — успела ли я допустить в свое сердце супруга за такой короткий, почти ничтожный срок, и является ли это новой ошибкой или же первой правильной вещью, какую я совершила. Совершила или нет все-таки?!

Сделав бездумно еще несколько шагов вперед, я вышла из-за угла здания и очутилась прямо в том заднем пустом дворе, где происходили недавние пугающие события, а ныне несколько десятков воинов-аниров, раздетых, невзирая на холод, по пояс, таскали какие-то доски и балки и сколачивали остов некоего, похоже, павильона.

Мои глаза пробежали по всем безразлично, и вдруг вдох пресекся, когда я натолкнулась на моего мужа, сидевшего на высоте нескольких метров над землей верхом на одном из бревен и молотившего по нему. Его обнаженный торс, бугрящийся выпуклыми мышцами, светлая гладкая кожа, поблескивающая пленкой пота на солнце, русые пряди, прилипшие ко лбу, сосредоточенное лицо… почти такое же было у него этим утром, когда он, замерев ненадолго, смотрел на мою грудь… Лишь только мой взгляд нашел это — и все вокруг, что не было им, без всякого предупреждения исчезло.

Бора вскинул голову почти сразу, будто его окликнули, и уставился прямо на меня, как если бы знал, что я тут стою, пялясь на него, как потерянная. В грудь врезалась жаркая волна, понуждая забиться замершее, оказывается, сердце, и во мне все чудным образом натянулось, обращая в готовую зазвенеть струну. Ощущение было таким интенсивно острым, всепоглощающим, что на долю мгновения меня даже успела охватить и так же стремительно покинуть паника. Память искала и не находила в своих глубинах подобных чувств для сравнения. Сознание беспомощно билось в усилиях подобрать тому, что бурлило сейчас во мне, определение. Но они терпели фиаско и вовсе впали в паралич, когда предводитель легко спрыгнул на землю и стал быстро, практически бегом надвигаться на меня. Он так сильно нахмурился, что где-то мелькнуло желание сбежать, но он достиг меня раньше, чем я даже шевельнулась.

— Раздетая! — тихо, но угрожающе произнес Бора, подхватывая и подкидывая на свое бедро, примерно так, как носил Гису, и все так же торопливо понесся в дом. — О чем ты думала вообще, Греймунна?!

— О тебе, — растерянно пробормотала, по-прежнему уставившись ему в лицо, словно впала в оцепенение.

Супруг запнулся, чуть замедляясь, и тоже теперь впился в меня глазами, начал дышать все более шумно и рвано.

— Обо мне, — прошептал он, будто это его потрясало, и, едва шагнув в тепло дома, загнал пятерню в волосы на моем затылке и толкнул к себе, заставляя наши губы врезаться друг в друга.

Его рот не ласкал, по сути, мой, уговаривая, соблазняя, как обычно, а требовал, захватывал, атаковал, творя некую дикость вместо поцелуя, дикость ненасытную, алчную, ведь как бы сильно ни открывалась навстречу, Бора готов был брать больше и больше. Мое возгорание наступило скорее, чем разум уловил, что он в огне. Как удар, как падение, как взлет. Я вцепилась в мужа в ответ, не отдавая себе отчета, где мои руки: путаются ли в его волосах, гладят ли мощные плечи и грудь, впиваются ли в подрагивающие под пальцами мускулы спины.

Кто-то окликнул Бора или меня, за грохотом в ушах не разобрать, и это должно было нас отрезвить, меня — уж точно, но нет.

— Прочь! — рявкнул мой супруг, не оборачиваясь, а лишь оторвавшись от наших безумных поцелуев на миг, и метнулся кратким взглядом вокруг, словно пытался понять, где мы.

Сделал несколько шагов, толкнул какую-то, скорее всего, первую попавшуюся дверь и захлопнул ее за нами. Не знаю, была ли эта комната чей-то или же пока пустовала, бесстыжей мне было все равно. Почуяв опору под спиной, даже не представляя, лежу или прижата к стене, выгнулась навстречу Бора, взмолившись стоном о том, чтобы или унял им же разожженный пожар, или же сгубил, сжег до пепла. И он дал мне то, о чем просила: прижал, распял, вытянул под собой, несколькими резкими рывками лишая нас всех покровов ниже талии и уничтожая все преграды между его восставшей плотью и моим естеством, пока губы все взаимно терзали и завоевывали.

— Ликоли, моя Ликоли… — Его голос был едва слышен сквозь мое почти рыдание от вторжения.

Больно-сладко-полно-до краев! Отдельных движений не разобрать, одно лишь сплошное сумасшествие блаженства, стонов не разделить — они общие, контакта глаз не разорвать — все напоказ, никаких секретов, и лишь на самой вершине, на которую мы взлетели вместе, как единое существо, наступила слепота, а вслед за ней и парение.

— Что же сотворил! — вывело меня из волшебного оцепенения восклицание Бора. — Набросился на тебя… Больно, Лепесточек? Нельзя ведь с тобой так! Ты же у меня… Простишь ли?

Я уставилась в его еще потное и отмеченное печатью недавнего удовольствия, но уже встревоженное лицо и разгладила собравшиеся на лбу морщинки подрагивающими пальцами. Пресветлая, ну до чего же у него яркие глаза, просто невыносимо голубые: смотришь — и в груди тянет, едва ли не болит, но так приятно.

— У того, что было сейчас, есть название? — спросила, прочистив чуть саднящее горло. Ох, меня наверняка весь дом слышал!

— У того, как я накинулся на тебя, как одичалый, потому что вижу — и разум долой? — ворчливо ответил супруг, целуя мои пальцы и упорно продолжая хмуриться. — Если и есть, то оно точно не из числа хороших.

— А жаль, потому что мне понравилось, и я не против, если так и дальше будет, — не смогла я удержать расползающиеся в улыбке губы, а светлые брови Бора взвились вверх. — Это было как волшебство: никаких мыслей и сомнений, раз — и вот уже летишь.

— Жена моя, — простонал предводитель, опуская лицо в изгиб моей шеи, и все его огромное тело содрогнулось. — Что ж ты такая… Жизнь ты моя и погибель медовая.

Мы полежали несколько минут, и я наслаждалась ими несказанно, но вечно же так продолжаться не могло. Влага на бедрах и скомканная и перекрученная одежда начали причинять дискомфорт, хотя тяжесть, пусть и неполная, моего могучего мужа, прижимающаяся сверху, была необыкновенно приятна. Я поерзала, и Бора тут же вскинулся, глядя озабоченно.

— Погоди, не вставай, я сейчас все в порядок приведу, да и голова у тебя закружиться может. — Он вскочил, опустил глаза прямо к моим бесстыдно раскинутым пока ногам, шумно потянул носом, мотнул головой и сделал несколько порывистых шагов к дверям, выглядя при этом слегка ошалевшим, но потом резко остановился. — Ты почему раздетой прибежала, Ликоли? Я, дурень, и не спросил даже, увидел — и мозги отшибло.

Я вздохнула из-за необходимости возвращаться к насущным и неизбежным темам после столь недолгого прекрасного отвлечения и села.

— Я хочу знать всю правду о метке, Бора, сейчас и именно от тебя, ни от кого другого, — сказала торопливо.

— Ликоли…

— Так нужно, супруг мой, — нажала голосом, давая понять, что не время спорить. — Веришь мне?

— Верю, Греймунна, но и меня пойми. Неволить тебя хоть в чем-то мне сердце выворачивает, но потерять, отпустить — это и вовсе сразу его остановит. — Бора вернулся и сел рядом.

Я посмотрела на него, в окно, за которым стал падать снег огромными пушистыми хлопьями, вдохнула поглубже не столько воздух, сколько все свои страхи, переживания, сомнения, что жили на поверхности и прятались в глубине, и, вернув взгляд к его чертам, выдохнула их прочь, решаясь.

— Ну и не думай, о том, чтобы отпустить, ведь я сама покидать тебя не хочу.

Уверена ли я до конца? А кто мог бы? Я уже не та наивная Греймунна, что сорвалась из дому за Алмером, свято веря, что впереди только радость, легкость, наслаждения и счастье во веки веков до последнего вздоха и с ним одним. Теперь я знаю, что ничего нельзя предвидеть наперед, но это не должно мешать надеяться, боязнь дурного потом не должна мешать жить сейчас. И пусть это снова беспечность и недальновидность с моей стороны, но моя душа тянется к Бора, она отчаянно желает верить, что он согреет, защитит, пожалеет, сбережет и будет так делать все время. Так почему я должна слушать не свою душу, а чужие слова да страшные посулы о будущем? Да, Бора изначально не выбирала. Да, боялась, не хотела. Да, едва ли ведаю что о нем, но теперь он мой и от него сама не откажусь.

— Ликоли… — Предводитель всматривался в меня, будто тоже искал точных ответов.

— Я не невольница здесь больше, супруг мой, — отрезала даже слегка резковато. — По отцу скучаю, о нем беспокоюсь, но обратно, прочь от тебя да к тем, кто отдал меня, не хочу. Метки боюсь, но если без нее никак и правда в том, что не будет воли у меня больше от чего отказаться… об одном просить буду…

Сказать было сложно: горло, как пальцами злыми, стиснуло, и щеки запылали.

— Не принуждай меня никогда… со зверем… не смогу… Только не это…

— Ликоли, ну-ка на меня посмотри! — неожиданно грозно прорычал предводитель. — Кто сказал тебе такое? Кто посмел?

— Тише, не шуми! — коснулась я его плеча, но Бора тут же подхватил меня и перетащил на свои колени, не обращая внимания на влагу. — Тут такое дело: говорить о том, кто и почему, нужно не только меж нами, при крессе Иносласе придется, потому как он, похоже, понимает побольше моего в этом всем. Но сначала я все равно про метку от тебя хочу. Не от него, не от любого чужого, от тебя одного. Это для меня важнее всего, и гневайся, сколько пожелаешь, но расскажи!

— Можешь рассердиться да сомневаться, — насупившись, пробурчал мой супруг, поглядывая теперь исподлобья, — но по нашей вере, женщина, бывает, сама себе мужчину выбирает и метит его так или иначе, и ты это и сделала.

— Я не… Та пощечина со зла да от несдержанности моей была! И я слышала еще до того, как ты меня у дяди с отцом стребовал, вот и разъярилась! — зачастила я, вспоминая все уже почти вечность назад произошедшие события. — Причем тут… ты мне и не нравился тогда вовсе! Небритый, огромный, нахальный!

— Едва соображающий от желания, добавь, и едва не обезумевший от той пощечины, — подхватил муж. — Ведь ты сама меня коснулась, пусть ударила, но сама и первой, а это подтвердило то, что уже знали мое сердце и тело к тому времени — ты моя диала.

— Чудно это для меня, ну да ладно, теперь-то о том нечего судить.

— И то верно. Так вот, Ликоли, в выборе своей диалы у анира человек и зверь всегда едины, разве что зверь частенько чует это раньше, и сомнений он не испытывает. Только… выбрав, он… как не в себе становится до того, как и его не выберут, пока той самой метки — знака обладания — не будет, потому как без нее женщина вроде как свободна, а он уже потерян для всех и будто полужив и в ловушке. Маяться, злиться да чахнуть начинает, силы и выдержку терять, а вместе с ними и способность думать хоть о чем-то, кроме как быть рядом, звать-умолять да никого не подпускать. Дела ему ни до чего нет, все болит да ноет внутри, то в бешенство, то в тоску смертную кидает, и, само собой, на второй половине это не может не сказываться. Чем дольше это длится, тем дело хуже. Обращаться нельзя становится, ведь нет власти над собой тогда, сотворить можешь всякого, смести, уничтожить любого, кто на дороге встанет, видеть никого не видишь, кроме нее.

Ну что же, хотя бы часть правды в словах Рекры была.

— И чем способно закончиться в итоге? — Внутри заныло от стыда и сочувствия. Это, выходит, вот такое я заставляю проходить своего супруга?

— Ликоли… — покачал Бора головой, отводя глаза, но я обхватила его лицо ладонями, заставляя вернуть зрительный контакт.

— Чем закончиться, и насколько все уже плохо у тебя… у нас?

— Дурным все может закончиться… Или ослабнуть совсем да сгинуть зверь может, а без него аниру и жизни нет, или сорвется и силком пометит, а это обида вековечная, непростительная и позор перед всеми, да и не ляжет метка по-настоящему, когда не по доброй воле, не будет ладно между супругами, а значит, все равно по гроб мучиться.

Бора замолчал и прикрыл глаза, опять прячась от меня.

— Ты не все сказал. Насколько все плохо?

— Жена моя, вот видишь ты какая… — нежно и устало улыбнулся он, поцеловав меня в лоб. — Только что ведь тревожилась больше от того, что метка с твоей волей да разумом сотворить может, что возлечь тебя со зверем заставит, а теперь же только то, что со мной, в уме держишь, о себе забыла враз.

Я уставилась удивленно. Ну о чем он говорит?!

— Бора, заветами Пресветлой и так замужней женщине, по сути, дадено свою волю и ум супругу подчинять, в том нет особого выбора у нас. Боюсь я ведь не в твою власть полностью отдаться, а того, что ты этой властью злоупотребить сможешь.

— За это время разве не узнала ты меня хоть чуть, Ликоли? Сердцем не чувствуешь, что ни в коем разе я не сотворил бы того, чего опасаешься? Я же перед тобой и так и эдак открываюсь нараспашку. Гляди на любого.

— Мое глупое сердце однажды уж подвело меня, — покачала я головой, снова старательно разглаживая морщинки в уголках его рта и не собираясь все больше держать в себе, — но, видно, ничему та ошибка меня не научила, потому что не просто прикипать к тебе начала, я так сильно доверять тебе во всем хочу.

— Так и доверяй, я же для того и живу с того момента, как тебя встретил. Ради твоего доверия, близости, выполнения желаний. Любимая, дети да люди верные, что на меня полагаются и опорой тоже служат — вот и все, что важно для меня.

Что же за ребрами так тепло и трепетно от его слов, что же голова кругом, и только и хочется целовать-миловать-тискать да смеяться от непонятной радости? А ведь у нас еще и очень важные дела не деланы и не все вопросы спрошены.

— Выходит, нет в метке того подвоха, о котором Рекра говорила?

— Рекра? — мгновенно помрачнел Бора. — А она-то чего к тебе полезла?

— Пожалеть, мол, не местная тоже, и всю истину мне поведать захотела. Но я ей не поверила, а Инослас — так подавно.

— А и верно — не местная… — прищурился супруг. — Еще этот мне воин твой… — ворчливо заметил он и покачал головой с легким укором. — А ты у меня тоже хороша, оставил в доме под присмотром, но все равно же… Ох, жена моя, мне с тебя прямо и вовсе глаз не своди, хотя и так каждый раз оторваться сил никаких не напасешься. А что метки касаемо, тут есть, конечно, кое-что. Как позволишь ее поставить, то уже, пока я жив буду, нигде и никогда от меня не скроешься. Всегда я буду знать, где ты, найду, хоть на другом краю света очутишься.

— Ну пока это страшно не звучит, — пожала я плечами. — Ежели ты обижать меня не намереваешься, то и скрываться от тебя мне смысла не будет.

— И еще… Ни с кем тебе сладости в постели не видать, Ликоли. Позволишь отметить — и только со мной блаженство знать сможешь. — Предводитель совсем лицом потемнел, верхняя губа у него задергалась, задышал чаще, а голубое в глазах стало почти густо-синим. — Даже если душа к кому другому после потянется, влюбишься сердцем непостоянным девичьим, а телом мне все равно принадлежать будешь. Пока дышу, пока кровь моя горяча, и твоя будет лишь для меня одного вскипать, и плевать, если и ненавидеть эту тягу станешь, а перестать жаждать в себе лишь меня не сможешь.

— Возможно ли в страсти с одним сгорать, а любить другого? — недоуменно уставилась я на него, отмечая, как стал весь горячий и жесткий.

— Ликоли, ты моя юная наивная Ликоли, — вздохнул Бора, слегка расслабляясь, — в жизни чего только не бывает.

— У нас не будет, — самонадеянно заявила я, пусть в мыслях вернулась к его утверждению, что по понятиям аниров сама первой поставила на нем метку.

Могло ли это как-то связать нас в чувственном плане еще тогда, и потому не вышло у меня ни капли удовольствия от близости с Алмером? Или глупость все это, и дело в том, что он никогда и не стремился подарить его мне, не заботился создать хоть видимость, и ложиться со мной ему вообще поперек горла вставало, учитывая, что он вот так же, с потрохами и всеми похотливыми желаниями принадлежал той женщине, пусть и не аниром родился? Вот уж о чем сейчас думать не стоит и секунды. Прошлое прошлому, умерло и сгинуло — прав супруг.

— Не пугает меня все, что ты сказал о метке. Надо ее поставить, и делу конец. Тебе не страдать, и все вокруг успокоятся, — подвела я черту. — И чего молчал только?

— Оттого и молчал, что вышло именно так, как вышло, — погрустнел Бора. — Вот ты сейчас приняла решение, потому что…

Он сжал челюсти, обрывая себя, и дернул головой, приобретая суровый вид.

— Да и ладно, — выдохнул сквозь зубы, — мне ли привередничать, когда невмоготу уж и все одно хоть с меткой, хоть без нее, а тебя я не отпущу. А выйдет так, что сердце твое когда-то к другому потянется… ну что же, станем с этим все равно вдвоем жить и мучиться, мне уж все равно.

Бора опустил лицо в изгиб моей шеи и провел носом, потом губами там, а я вся как одеревенела в ожидании неизбежного и лишь огромным усилием заставила себя наклонить голову чуть на бок. Раз решили, нечего тянуть.

— Будет очень больно? И разве ты не должен… э-э-э… обратиться вначале? — промямлила, еле шевеля непослушными, словно замерзшими, губами.

— Не так и не сейчас, жена моя, — прошептал муж между поцелуями и поглаживаниями губ в мою кожу. — Но совсем скоро, и никакой боли я для тебя не допущу. А пока давай-ка разберемся с Рекрой и этим твоим очень уж деятельным для тяжело раненного воином. Хочешь ли ты мне что-то прямо рассказать о нем, прежде чем пойдем к нему?

Я покусала нижнюю губу, но Бора провел по ней большим пальцем, высвобождая и лаская.

— Он сказал, что бранши, птиц, забрали из его комнаты, — начала я.

— Верно. Куда ж ему больному еще и о них заботиться. — Бора чуть-чуть приподнял брови и в его глазах блеснули хитроватые искры.

— Он просил меня помочь их вернуть, но я этого делать не стану, — чем дальше говорила, тем легче мне становилось это делать. — Эти гадкие птицы…

— Знаю, жена моя, — успокаивающе улыбнулся Бора, — у самца всегда две-три самки. Союз странный, но на всю жизнь, и он станет метаться между ними, сколько бы лететь ни пришлось. А в клетках сидят всего лишь три пары, значит, еще самки остались в Гелиизене. Полезные птички, ничего не скажешь.

— Я бы им шеи посворачивать попросила, но и в самом деле, не их ведь вина, и еще боюсь, что если Инослас долго не станет слать с ними донесения, то с моим отцом что-то сделают, — под конец уже совсем еле слышно шептала, ведь только что, считай, выдала рунига с потрохами. Своего, какого бы ни был, своего анирам. Конечно, Бора и так понимал, и намеков от меня и раньше добился, но вот так прямо…

— Значит, будут донесения, — веско сказал предводитель.

— Но… — Наверняка только Инослас знает, как они должны быть составлены и зашифрованы.

— Не твоя то больше забота, Ликоли, — отрезал супруг, поднимаясь вместе со мной. — Ты мне ее доверила, мне дальше уже над этим и работать. Давай тебя в порядок приведем и пойдем узнаем, что это еще в моем собственном доме задумано нечистого.

Возражения и доводы испарились, внутри стало так легко, будто кто-то вынул из груди тяжелый камень. Не кто-то. Мой Бора.