Глава 17

Нина Его губы на моих. Грубые, требовательные, сметающие все возражения. Я застываю, сердце колотится как бешеное, вырываясь из груди. Мысли путаются: «Он бандит! Похититель! А еще он… офигенно целуется.» Да, губы у Макара, несмотря на всю его дикость, до неприличия мягкие. Он не просто целует, он сминает, терзает, забирает мое дыхание, и я с ужасом понимаю, что не просто хочу этого. Я искренне наслаждаюсь. В его ярости есть надрыв, отчаянная потребность, которая находит во мне отклик. Поначалу я деревенею, но с каждой секундой расслабляюсь. Вспоминается вчерашний сон, от которого тут же мокнут трусики. Я вся воспламеняюсь в грубых руках, и тихий стон срывается помимо воли. Макар рычит от одобрения, опускает кресло и придавливает меня своим мощным телом. Дело пахнет жареным, и запах этот сводит с ума. – Хочу тебя… – его голос низкий, хриплый. – Что ты со мной сделала, а? – Я ничего, – судорожно выдыхаю, пытаюсь отдышаться. – Просто ты… ты… такой… – Тихо, – Макар снова захватывает мой рот, его язык нагло и властно исследует меня, а я таю, как дурочка. – Просто дай мне… позволь… Пальцами бандит касается пуговиц моей блузки. Расстегивает. Прохладный воздух касается кожи, обнажая черное кружево бюстгальтера. – Тебе идет… – неожиданно говорит Макар, пожирая глазами мою грудь. У меня перехватывает дыхание. Я никогда не стеснялась своих пышных форм, но его взгляд, полный неподдельного голода, поднимает мою самооценку до небес. – У тебя красивые соски, – заявляет, спустив кружево. Пальцем Макар касается набухшей вершинки, и по моему телу пробегает мощный разряд. Тихо всхлипываю. Боже, как приятно! Его рука скользит ниже, по животу, и тяжелая ладонь ложится на пуговицу моих джинсов. И тут во мне просыпаются инстинкт самосохранения и азарт игрока. – Нет, – накрываю его руку своей. – Это против правил. – Ты хочешь соблюдать эти блядские правила? – Макар пристально смотрит на меня. – Они же против тебя… булочка… Это «булочка», сказанное его хриплым, рычащим голосом, звучит лучше любого комплимента. Я чувствую, как меняюсь. Во мне просыпается что-то горячее и сильное по отношению к этому татуированному зверю. Не просто похоть. И уж точно не стокгольмский синдром. Это… более сложное и глубокое чувство. Опасное для моего сердечка. Собираю всю волю в кулак и убираю его руку. Макар разочарованно вздыхает. – Нет… – тихо говорю. – Я просто хочу вас спасти. Макар замирает, ошарашенно глядя на меня. Закусываю губу, заливаясь румянцем. Боже! Что я ляпнула? Девственница-сексолог собирается спасать двух матерых волков? Но Макар внезапно усмехается. Отстраняется. Кладет руки на руль. – Ну, попробуй, – тихо говорит. Мы едем домой. Нет, в их дом! Хотя… черт, он начинает казаться слишком… моим. Германа нет. Макар, бросив на прощание многозначительный взгляд, быстро ретируется по своим бандитским делам. Я остаюсь одна в огромном, сияющем холодом пентхаусе. Интерьер здесь – классика минимализма. Черное и белое, стекло и хром. Глянцевый пол отражает приглушенный свет, стены украшены парой абстрактных картин в тон. Ничего лишнего. Как будто попала в стерильный, безупречно стильный музей, где нельзя дышать полной грудью. Идеально отражает душу его хозяина. Переодеваюсь в мягкий обтягивающий домашний костюм: широкие розовые штаны из нежнейшего кашемира и короткий топик того же цвета, который подчеркивает талию и оставляет открытым живот. Уютно и… соблазнительно, хотя я этого не планировала. Сажусь за огромный белый стол с видом на город и погружаюсь в свою ВКР. Тема сейчас кажется мне иронично актуальной. Пишу, делаю пометки, и незаметно наступает вечер. Город за окном загорается сотнями огней. Раздается тихий, но властный стук в дверь. – Золотце, – голос Германа заставляет меня вздрогнуть и покрыться мурашками. – Пошли… Выдыхаю. Выхожу и иду за ним. Он на меня даже не смотрит. Узнал о поцелуе с Макаром? Бесится? Во мне клокочет смесь страха и азарта. Беру себя в руки. Это всего лишь манипуляция. Герман ведет меня в кабинет. Его территория. Здесь царит классический стиль: темное дорогое дерево, стеллажи с книгами в кожаных переплетах, массивный стол. Воздух пахнет кожей, старым деревом и его терпким древесным парфюмом. Здесь все кричит о власти, контроле и деньгах. Я здесь, чтобы нарушить этот порядок. Всего одним взглядом. Моя тактика проста. Подхожу к панорамному окну, поворачиваюсь к Герману спиной. Я знаю, что он смотрит. Даю ему эту возможность. Город внизу, как россыпь драгоценностей. А в отражении в стекле – наш с ним немой портрет. Я ловлю взгляд мужчины в этом отражении. Герман уже на крючке. Смотрит пристально, изучающе. Я не отвожу глаз. Позволяю ему видеть, что я знаю. Знаю, что он смотрит. И о чем он думает. И потом, медленно-медленно, я поворачиваюсь. И дарю ему улыбку. Нежную, почти невинную, но полную обещания. Улыбку, которая говорит без слов: «Я понимаю твои чувства. И они мне нравятся». Я стираю границы. Я не пленница, а соучастница. Лицо Германа в этот миг преображается. На секунду с него спадает холодность, расчет, маска превосходства. Остается лишь чистое, шокированное осознание. Осознание того, что мы сейчас на одной волне. У меня кружится голова от собственной наглости и власти. Я вскрыла его. Заглянула за его броню, и он мне это позволил. Сердце быстро колотится, ноги ватные. Но я держу взгляд. Этот момент интимнее любого прикосновения в душе. Мы связаны этим молчаливым знанием. Вижу, как его зрачки расширяются. Как Герман непроизвольно переводит дыхание. Он возбужден. Не столько физически, сколько психологически. И я тоже. От страха, риска, этой невероятной близости с опасностью кружится голова. Внезапно пищит будильник. Время вышло. Герман полностью разворачивается в кресле. И я вижу неоспоримое свидетельство своей победы, упирающееся в ткань его идеальных брюк. Но бандит лишь улыбается. Хищно, с нескрываемым одобрением. Он медленно встает. Высокий, мощный, неумолимый. Серо-голубые глаза горят адским огнем. Герман подходит ко мне, заставляя отступить к окну, и прижимает меня к холодному стеклу спиной. Его огонь обжигает сквозь тонкий кашемир. – Умница, – тихо произносит, и его дыхание опаляет кожу. Он наклоняется, и его губы касаются моих.