Глава 23

Макар Голос Германа, как щелчок затвора. Мой сигнал. Друг отходит в тень, оставив мне чистую добычу. Моя булочка. Вся возбужденная, мягкая, дышит часто, а глаза… в них теперь не только ее дурацкая дерзость, но и возбуждение. Гера мутил воду, играл в слова. А я подниму муть со дна. – Булочка, – хриплю, в горле саднит в предвкушении. Подхожу так близко, что грудью касаюсь ее пышных сисек. Чувствую, как под тонкой тканью твердеют ее сосочки. Нина подается назад, но упирается спиной в стену. Упрямая стерва. – Мой умный друг забавлялся с твоей прекрасной головкой. А я позабавлюсь с тем, что ниже… Внутри все закипает. Эта ее покорность с примесью ненависти сводит с ума. Хочется разорвать ее всю, впиться зубами в эту мягкую плоть, помять пышные бедра, заставить кричать так, чтобы стекла треснули. Хватаю Нину за руку, жестко дергаю на себя. Веду к креслу. Плюхаюсь, ноги расставляю. Кровь стучит в висках, спускаясь ниже. В паху все уже готово разорваться. – Первое, – бросаю, уставившись на ее губы. Они сухие. Хочется впиться в них, провести языком, чтобы стали влажными и еще более сексуальными. – Встанешь на колени. Развяжешь шнурки моих штанов зубами. Руки за спину. Потом… – Веду пальцем от паха до пупка, чувствую, как живот предательски напрягается. – Ровно минуту. Только язык. Я считать буду. Собьешься – все, провал. Нина замирает. В ее глазах пляшут черти. И стыд, и злость, и азарт, что сводит меня с ума. Вижу, как ее зрачки расширяются, поглощая радужку. Она хочет этого. Хочет, чтобы ее прижали, заставили, лишили воли. Гордая, да? Посмотрим, как ты отреагируешь на мой животный натиск. Булочка медленно опускается на колени. Ее смирение пьянит сильнее алкоголя. Нагибается, белыми зубками цепляется за шнурок. Ее дыхание горячее, словно южный ветер, опаляет меня через ткань. Она не без труда развязывает шнурок, и я чувствую, как все во мне натягивается до предела. А потом… ее язык. Горячий, мокрый, неуверенный. Он скользит по моей коже, проводит от низа живота вверх, к пупку. Я считаю, сжимая подлокотники так, что пальцы начинают болеть. Булочка делает все четко, методично, но ее дыхание сбивается. Чувствую мелкую дрожь в ее теле. Малышка наслаждается этим! Тем, что ее заставляют, что она на коленях. Я досчитываю, Нина отползает, вся алая, рвано дышит. Сжала свои бедра… уверен, между ног у нее потоп. Но это так, разогрев. Настоящая игра впереди. – Второе, – поднимаюсь, помогаю Нине встать и вжимаю ее в стену. Чувствую каждый изгиб, каждую мягкую выпуклость. Ее тело идеально мне подходит. – Я буду тебя трогать. Где захочу и как захочу. А ты будешь молчать. Не издашь ни звука, ни стона, ни всхлипа. Услышу – все, испытание провалено. Выдержишь… – Припадаю к уху, касаюсь губами, и булочка аж подпрыгивает, – кончишь. По-настоящему. По-моему. Она кивает. Я начинаю. Вожу руками по ее бокам, ладони скользят по тонкой талии. Накрываю живот, булочка забывает, как дышать. Замирает. Поднимаюсь к сиськам. Охватываю ее полные тяжелые груди. Мну, сжимаю, чувствую, как соски каменеют под моими пальцами. Ахуенно! Ее тело выгибается дугой, губы вытягиваются в тонкую ниточку. Булочка держится. Опускаю руку, веду по внутренней стороне бедра. Кожа как шелк. Она вздрагивает, но молчит. Довожу до края. Пальцы в сантиметре от того самого места, где сейчас сконцентрировалось все ее удовольствие. Чувствую исходящий оттуда жар. Ниночка вся трясется, слезы ручьем, но молчит. Ее молчание лучше любой музыки. Это звук ее сломленной воли, и он прекрасен. И тут… – Макар! Хватит! Ты заходишь слишком далеко, – произносит Герман. Он пытается сохранить холодность и беспристрастность, но я слышу хрипотцу в его голосе. Ему нравится такая Нина. Оборачиваюсь. Ухмыляюсь, увидев то, что мой друг так пытается скрыть. Его зрачки расширились, челюсти плотно сжаты. Он пытается дышать ровно, но сквозь брюки проглядывает крепкий стояк. Мой друг возбужден до чертиков тем, что видит. Его Ниночка, его золотце сейчас такая покорная и мокрая. Он хочет быть на моем месте. Хочет ее так же сильно. Но его дурацкие принципы не позволяют. А мне на принципы плевать. – Какое «далеко», Гера? – не убирая рук с тела булочки, продолжаю водить ладонью по пышному бедру. – В твои дурацкие рамки не лезу? А по-моему, я бью прямо в цель. – Ты извращаешь суть испытания! Это должно быть… – Что? – разворачиваюсь к нему, заслоняя девчонку собой. – То, что работает? Глянь на нее! – тычу пальцем в дрожащую, возбужденную Нину. – Она вся пылает! Я за минуту выбил из нее больше, чем ты за все дни со своими умными словами! – Это не игра, это насилие! – рычит Гера, и в его глазах я наконец вижу дикую неконтролируемую ярость, которую он всегда в себе давит. Друг ненавидит меня, потому что я могу позволить себе то, что он запрещает себе. И за то, что наша малышка реагирует на меня так, как не реагировала на него. – НЕТ! – мой рык перекрывает его. Делаю шаг к Герману. – Это правда! Та, до которой ты дотронуться боишься! Хочешь, чтобы она захотела?! Я ее тело заставлю хотеть так, что голова сама сдастся! У меня свои правила! И они работают! Стоим нос к носу, глаза в глаза. Воздух трещит от напряжения. Оттого, что мы оба запали на булочку, но я оказался быстрее. Оттого, что Герман видит, как ее тело откликается на мои прикосновения, и это сводит его с ума. – Она моя, Гера, на это испытание, – цежу сквозь зубы. – Или забыл, чья была идея? Он смотрит на меня, и в его глазах вижу борьбу между холодным разумом и животным желанием. Герман хочет ударить меня. Хочет отшвырнуть и занять мое место. Но не может. Слишком много лет строил из себя джентльмена-манипулятора. Ненавидит меня, но себя еще больше. За то, что я прав и где-то в глубине он хочет поступить так же. Герман разворачивается и уходит. Хлопает дверью так, что стекла звенят. Возвращаюсь к Нине. Она смотрит на меня глазами, в которых на место страха пришло понимание. Что она – кость, ради которой два пса порвут друг друга. И это ее, блядь, заводит еще сильнее. Я вижу это по тому, как ее грудь вздымается, как горят щеки. Она вся – одно большое трепещущее желание. В ней тоже живет тьма… Я держу слово. Резко разворачиваю булочку, вжимаю в стену. Ныряю в кружевные трусики, где все уже насквозь мокрое. Прикладываю ладонь к самому очагу ее возбуждения. Надавливаю. Ее тело бьется в немой судороге, булочка кончает беззвучно, но сильно, всем своим существом. Ее внутренние мышцы судорожно сжимаются, сдавливая мои пальцы. Держу ее, пока волны оргазма не отступают, оставляя ее влажной, размякшей и совершенно беспомощной. Затем веду к дивану. Третье, последнее задание. К черту правила Германа! Хочу, чтобы она запомнила, чья это победа. – Булочка, – сажусь, тяну малышку к себе. – Теперь твой черед. Возьмешь мой член в руку… и доведешь меня до конца. А я буду смотреть тебе в глаза. Хотя ее пальцы дрожат, Нина не отводит взгляд. Она опускается передо мной на колени. Смотрит на меня. Стягивает с меня штаны, обхватывает член ладошкой. Неумело, но так, что искры из глаз. Блядь… сука! Ниночка сжимает пальцы, ладонью скользит вверх-вниз. Я чувствую каждое ее движение. Малышка быстро учится. И все это время не отводит взгляда. Ее глаза – порочные омуты, в которых тонут все мои мысли. Кончаю быстро. Горячо и обильно, с хриплым стоном, который я не в силах сдержать. Это пиздец как круто! Никогда в жизни так сильно не кончал… Нина опускает руку. Тяжело дышит, но взгляд булочки все еще прикован ко мне. Мы оба пусты. Мы добили друг друга. Тяну ее к себе, сажаю на колени и обнимаю. Тело булочки обмякшее, теплое, пахнет сексом и ей. – Ну что, детка, – хриплю в белые волосы, вдыхая ее запах. – Говорил же, что проверю насколько сладким может быть твое молчание… оно прекрасно… Но я хочу услышать стоны…