Глава 35

Нина Нас встречает стерильная тишина частной клиники «Медея». Герман выходит первым. Он не суетится. К нему сразу подходит мужчина в белом халате. Главный врач, судя по тому, как остальные расступаются. У него усталое умное лицо и дорогие часы на запястье. Может, подарок? Или просто вкус к хорошим вещам, который могут себе позволить те, кто лечит таких, как Огневы. Я слышу обрывки их разговора, пока охранники выносят Макара и перекладывают на носилки. Голос Германа тихий, ровный, без угрозы. Оттого только страшнее. – …пулевое ранение в живот. Никаких записей в журнале. Никакой полиции. Ни одного лишнего слова за стенами этого блока. Врач что-то говорит, качает головой. Герман продолжает, не повышая тона: – Я понимаю ваши риски. Их двойная стоимость уже переведена на ваш счет. Но если появится хоть одна бумажка, одно случайное упоминание в какой-нибудь базе… – он делает микроскопическую паузу, – …то ваша клиника сгорит дотла от «случайного» короткого замыкания ровно через час после утечки информации. Со всем персоналом. И с вашей частной коллекцией коньяка в кабинете. Это понятно? Врач замирает. Он смотрит на Германа, потом мельком на меня, на мои окровавленные руки. Бледнеет, но кивает. Сделка заключена. Макара увозят в операционную. А я иду по коридору и нахожу уборную. Включаю воду и начинаю сдирать с рук засохшую коричневую кровь Макара. Она не отмывается. Тру, пока кожа не становится красной, но темные разводы въелись в линии ладони. Тихая истерика поднимается комом в горле. – Остановись. Герман появляется в дверном проеме. Я не оборачиваюсь, продолжаю тереть. – Это я… Это мой план, моя самоуверенность… моя вина… – Замолчи, Нина. Он подходит, выключает воду. Кладет руки мне на плечи, разворачивает к себе. Его лицо усталое, а в глазах нет привычного льда. Лишь напряжение и тревога. – Ты думаешь, я не виню себя? – шепчет хрипло, непривычно мягко. – Я этот план одобрил. Каждый шаг. И допустил ошибку в самом главном. В твоей безопасности. Это моя вина. Ты была смелой. Дала нам шанс. А я… я просчитался. Он говорит это не чтобы меня утешить. Герман искренен сейчас. – Прости меня, – выдыхает почти неслышно. – И прости себя. Иначе нам не выжить. Никому из нас. Герман притягивает меня к себе. Упираюсь лбом в его грудь и, наконец, разрешаю себе заплакать. Он не гладит меня по голове и не успокаивает. Просто крепко обнимает. Потом пальцами подцепляет мой подбородок, приподнимает лицо. Его губы нежно касаются моих. Это печать на нашем общем провале и общей вине. Дверь приоткрывается. На пороге стоит дядя Степа. Лицо в синяках, он держится за ребра. Смотрит на меня в объятиях Германа, и в его взгляде шок и непонимание. – Ниночка… это… что же это… Герман аккуратно отпускает меня. Его лицо снова становится непроницаемым, но в позе нет угрозы. – С тобой всё в порядке, Степа? – спрашивает ровно. – Жив… – бормочет дядя, не отрывая от нас взгляда. – Я чем-то могу помочь? – Побудь с ней, – говорит Герман и выходит, оставляя нас одних. Дядя медленно подходит, берет мои дрожащие руки в свои. Его ладони такие теплые, мягкие, родные. – Родная моя… эти люди… они же тебя… – не может подобрать слова. – Дядя, слушай, – произношу твердо. Мне нужно выговориться. – Да, они бандиты. И сначала это был долг. Но сейчас… всё иначе. Они… Они стали моими. Оба. И я рассказываю. Не про игры, а про боль, которую я увидела. Про мальчишек из детдома. Про то, как лед Германа и ярость Макара – это одна и та же рана, просто у одного замороженная, а у другого воспаленная. Про то, что они, такие разные, две половинки одного целого. И я полюбила их обоих. По-разному. Навсегда. Дядя Степа слушает. На его лице проступают отвращение, ужас, жалость, растерянность. – Двое… – выдыхает он сокрушенно. – Господи, Ниночка… Да ты с ума сошла! Это же грех! Издевательство! Они тебя сломали, мозги запудрили! – Нет! – я сжимаю его ладони. – Они меня разбудили. Такую, какая я есть. Да, это страшно. Неправильно. Опасно. Но это правда. Я не прошу благословения, а прошу… попытаться понять. Дядя смотрит на меня долго-долго. И в его глазах гаснет ярость, остается только бесконечная грусть и… принятие. Он тянет меня к себе, прижимает к своей груди. Он не говорит, что понял. Просто шепчет: «Девочка моя… Ниночка…» Герман возвращается с двумя стаканами воды. Протягивает один дяде. Тот, чуть подумав, берет. – Степа, – начинает Герман. – Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Требовать, чтобы она ушла. Я готов списать долг и дать вам столько денег, чтобы вы начали новую жизнь где угодно, не думая ни о чем. Это мое предложение. Дядя Степа делает глоток, ставит стакан. Он поднимает на Германа взгляд, прямой, мужской. – Деньги твои мне даром не нужны. Проживу как-нибудь. А она… – кивает в мою сторону, – она у меня одна. Как дочь. Ее счастье – вот что мне нужно. Дядя выпрямляет спину. Никогда прежде я не видела его таким. Его голос становится стальным. – Ты мне сейчас, как мужик мужику, поклянись, что этот кошмар последний. Что ты будешь ее беречь, как самое дорогое. А если… – дядя делает шаг вперед, и в его глазах вспыхивает такая первобытная ярость, что даже Герман замирает. – А если хоть волос упадет с головы Нины… я найду тебя. Старый, больной, но найду. И мы с тобой по-мужски поговорим. Ясно? Тишина. Герман не моргает. Он смотрит в глаза дяде Степе, принимая его вызов, его боль, его право на эту угрозу. – Ясно, – говорит он четко. – Клянусь. Она под моей защитой. Все ее проблемы теперь мои. Ее безопасность – мой единственный приоритет. Никто и никогда не причинит ей вред, пока я жив. И Макар тоже. Ваша угроза бессмысленна. Она, – он бросает на меня короткий взгляд, – уже и так для нас закон. Дальнейшие часы сливаются в мучительную тягучую бесконечность. Я уже не плачу. Сижу, сжимая в кулаке пустой стакан, и смотрю в белую стену. Дядя Степа дремлет, склонившись на бок. Шаги. Мы все вздрагиваем. Из реанимации выходит тот самый врач. Он снимает шапочку. Лицо серое от усталости. – Жив, – произносит просто, обращаясь к Герману. – Пуля прошла навылет, задела край печени, повредила сегмент кишечника. Всё ушили, промыли. Кровопотеря огромная, но восполнили. Крепкий организм, феноменальная воля. Кризис миновал. Будет долго восстанавливаться, но прогноз положительный. Шумно выдыхаю и закрываю лицо руками. По телу пробегает мелкая дрожь. Жив. Жив. Жив. Герман стоит неподвижно. Он кивает врачу коротко, без слов. В этом кивке – вся его благодарность. Врач уходит. Я поднимаю взгляд. Герман смотрит на меня. В его серо-голубых глазах, отражающих холодный свет ламп, тает последняя льдинка невысказанного страха. Остается только огромная усталость и… тихое облегчение. Он протягивает мне руку. Не приказывая. Предлагая. И я иду. Мимо спящего дяди. Мимо этого ада длиною в день. Туда, где теперь есть только одна правда на всех троих: Макар выжил. И наша странная, исковерканная, безумная история продолжается…