Глава 21. Белая шуба и праведный гнев

Ник Блядь! Ее только не хватало! Это утро было лучшим за долгие годы одинокой жизни. Спасали только регулярные встречи с дочерью. Но бывшая все делала, чтобы мы с Миланкой виделись как можно реже. А сейчас, когда в моей жизни наконец-то наметилась любимая женщина, Вера и тут как почуяла. Резко распахиваю дверь и выхожу во двор. Нужно спровадить ее поскорее, чтобы Лада себе не надумала невесть чего. — Что ты тут забыла? — даже не здороваюсь. Вера, как всегда, сияет. Идеальная укладка, тяжеленные серьги с бриллиантами, белая шуба. И какая-то папка под мышкой. — И тебе привет, Коля, — произносит она, с трудом балансируя на высоченных шпильках на покрытой снегом дорожке. — Зачем ты приехала? — цежу сквозь зубы, мысленно давая себе пощечины за то, что когда-то повелся на эту шелуху. — У меня срочное дело, — она отбрасывает платиновые пряди, смотрит на меня с нескрываемым превосходством. — Тебе дали роль, и ты уедешь в джунгли Папуа Новой Гвинеи? — выгибаю бровь. Вера фыркает. Осматривается. — А ведь если бы ты был нормальным мужем, мы могли бы жить тут с дочерью. — Не смей упоминать Милану! — рычу, делаю шаг к бывшей жене и нависаю над ней. Даже на каблуках Вера ниже меня. А я сейчас готов свернуть ее тонкую шею. — Ой, ладно… — фыркает, — в общем, я на следующей неделе улетаю в Италию на съемки. А еще выхожу замуж за богатого мужчину! Для которого буду любимой, а не просто приложением к плите! Меня разрывает изнутри. Нет, бывшая пусть валит хоть в Антарктиду, я даже готов купить билеты. Но дочка… Догадываюсь, зачем Вера приехала в такую рань и что за папку притащила. — И что же ты хочешь? — складываю руки на груди, тараню ее взглядом. Еле держусь, чтобы не вышвырнуть бывшую с участка. — По закону я не могу вывезти Милану без твоего согласия, — блеет Вера, вдруг становясь кроткой овечкой. Хлопает ресницами, сминает папку в своих наманикюренных пальцах. — Хочу, чтобы ты подписал бумаги. — Нет, — отрезаю, — ты никуда мою дочь не повезешь. А еще уведомляю тебя, что в понедельник подаю иск о лишении тебя родительских прав и передаче дочери под мою опеку. Глаза бывшей расширяются. Тут же весь нежный флер опадает. Она предстает в своем истинном сучьем обличье. — Ты не посмеешь, Черницкий! — уже не сдерживает визг. — Она моя дочь! — И моя! — рычу, делая еще один шаг, и бывшая пятится, чуть не падает в снег в своей белой шубе. — Я ее мать! — Никудышная! Она не нужна тебе, Вера! Милана сама говорит, что маме не нужна! Побойся Бога! Отдай мне дочь, и разойдемся мирно. Можешь даже алименты не платить, просто исчезни из ее жизни! Потому что я хочу, чтобы Милана улыбалась. Так, как она улыбалась рядом с Ладой. — Ага, — бывшая расправляет плечи, — Гриша говорил, что ты будешь упираться… Она достает кошелек. — Сколько, Черницкий? — вертит в пальцах платиновую кредитку. Интересно… у Веры таких денег отродясь не было. Новый мужик подарил? — Убери сейчас же, — цежу сквозь зубы. Стискиваю руки в кулаки, желваки ходят ходуном. Ненавижу эту женщину! Пусть она и мать моей дочери. — Я заплачу тебе, и ты выпустишь мою дочь за границу! — визжит она. — Я тебе сейчас шею сверну… — угрожающе хриплю, понимая, что мое терпение на исходе. Еще одна выходка Веры и… — Хватит! — на пороге появляется Лада, за ней спешит Платон. Ну, елки-палки, не мог булочку удержать? Она встает между мной и Верой. В моей футболке и джинсах. Черт, она же сейчас околеет! Краем глаза вижу, как Платон напрягся, готовый в любой момент вмешаться. Его кулаки сжимаются. Но друг ждет, давая мне возможность разобраться самому. — А ты… а-а-а… ты та самая шлюха моего бывшего мужа? — Вера с превосходством осматривает Ладу и цокает языком. — Которая решила отнять дочь у матери? Мне мама все рассказала! Что Милана постоянно говорила о том, что какая-то там Лада такая хорошая и добрая… На лице помимо воли растекается улыбка. Ребенок сделал выбор. И Вере придется смириться, что Лада за полдня стала малышке роднее матери. — Меня можете как угодно обзывать, — спокойно и ровно произносит Лада, — но не смейте пытаться дать Нику взятку за то, чтобы он отказался от Миланы. Он прекрасный отец! Лучший! Вы его упустили! Но девочке нужен папа! Неужели в вас нет ничего святого?! Вера фыркает. — Лада, не надо, — кладу ладони на ее талию. — Тоха, уведи ее. — Вы что… втроем? — ядовито усмехается Вера. — Надо же… я о тебе лучше думала, Коля. А ты уже настолько опустился, что бабу с другом делишь? Теперь тем более Милану не отдам! Чтобы она жила с больным на всю голову папа… А-А-А-А! Мы с Тохой даже опомниться не успеваем, как Лада налетает на Веру. Белоснежная шуба бывшей встречается с мокрым снегом под весом праведного гнева нашей булочки. И быстро из «благородного горностая» превращается в мокрую псину. Вера визжит, пытаясь отбиться наманикюренными когтями, но Лада лишь крепче сжимает пальцы, заставляя «модель» забыть об Италии и бриллиантах. Папка с документами летит в сугроб. Воздух разрывает треск дорогой ткани и отборная брань бывшей, пока Платон с трудом оттаскивает разбушевавшуюся Ладу от впавшей в истерику Веры. — Ты ответишь! КОРОВА! МОЯ ШУБА-А-А! А я отчего-то чувствую гордость. — Пошла вон отсюда! Пока я не забыл, что я пожарный, а не ассенизатор! — рычу, хватаю бывшую за локоть и буквально выкидываю ее за калитку. Белая шуба в мокрых пятнах и растрепанный вид «невесты миллионера» вызывают лишь брезгливость. — Увидимся в суде! — Ты ответишь, Черницкий! Ты и шлюха твоя жирная! Вы все ответите! Вера прыгает в свой внедорожник и срывается с места. Я возвращаюсь. Платон в это время крепко держит тяжело дышащую Ладу, чьи костяшки пальцев покраснели после схватки. Он целует её в висок, шепча: «Тише, булочка, ты её просто уничтожила». — Прости, — бормочет Лада, поправляя растрепанные волосы, — я не должна была… так глупо… Молча приближаюсь, беру любимое лицо в ладони. Меня переполняют нежность и гордость. А ещё жгучее желание, родившееся не внизу живота, а в самом сердце. Эта женщина только что сражалась за мою дочь. За меня. За нас. — Ты защищала мою дочь и меня, — хриплю, прижимаясь лбом к её лбу. — Я защищала нашу семью, — тихо отвечает Лада, и в этот момент между нами тремя окончательно стираются все сомнения. Мы — одно целое.