12

Как только я захожу в дом, тишина обрушивается на меня тяжелым, давящим грузом. Ибрагим коротко попрощался, высадив меня у ворот, прежде чем уехать на работу. Этот разговор с семьей отнял у него много сил, он выглядел таким мрачным, когда тихо сказал мне напоследок:

— Постарайся отдохнуть. Я скоро вернусь, а вечером мы обо всем поговорим спокойно.

В спальне я переодеваюсь в легкий домашний сарафан и собираю волосы в пучок, намереваясь заняться уборкой, чтобы хоть чем-то отвлечься от напряжения, которое не отпускает с самого утра. Но стоит мне только взять в руки тряпку, как телефон звонит резким, тревожным сигналом. На экране высвечивается имя мамы.

— Алло? — тихо говорю я, чувствуя, как голос слегка дрожит от плохого предчувствия.

— Саада, — голос матери звучит резко, холодно и одновременно встревоженно. — Ты совсем уже потеряла рассудок? Ты хоть понимаешь, что творишь? Тебя в этом городе будут обсуждать на каждом шагу!

— Как ты узнала? — спрашиваю я, потому что еще не решилась признаться ей во всем, что происходит.

— Твоя свекровь мне звонила. Скажи мне, идиотка, о чем ты только думаешь? Ты вообще способна еще трезво мыслить?

— Мама, я не хочу об этом сейчас говорить, — выдыхаю я с трудом, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

— Ты будешь говорить! — настаивает она. — Как ты могла остаться в браке с Ибрагимом? Это неслыханно! Как мне теперь смотреть в глаза людям? Ты подумала обо мне? О семье? О нашем добром имени?

Я зажмуриваюсь, стараясь не разрыдаться прямо в трубку. В горле встает ком, но я усилием воли проглатываю его, говоря максимально спокойно:

— Мама, пожалуйста, успокойся. Я счастлива с Ибрагимом. И я не буду отказываться от своего счастья только из-за того, что подумают люди.

— Счастлива⁈ — голос матери звучит насмешливо и с болью одновременно. — Счастлива жить с братом бывшего мужа? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты подумала, как тебя будут называть после этого люди?

— Я подумала, мама, — шепчу я, стараясь держать себя в руках. — И я решила, что мое счастье важнее их мнения.

На другом конце повисает тяжелая пауза, слышится глубокий, дрожащий вздох матери.

— Я тебя не узнаю, Саада, — тихо говорит она, и в ее голосе звучит неподдельная боль. — Моя дочь никогда бы не поступила так эгоистично. Ты разбила мне сердце. Подумай, стоит ли твое счастье того, чтобы разрушать семьи и причинять боль своим близким.

— Я не собираюсь ничего разрушать, — пытаюсь я оправдаться, но голос звучит тихо и неубедительно даже для меня самой.

— Ты уже все разрушила, — резко обрывает меня мать. — И теперь будешь жить с последствиями. Но не смей потом говорить, что тебя не предупреждали.

— Мама, я прошу тебя, ты можешь хотя бы один раз поставить меня на первое место? Почему мнение окружающих для тебя важнее меня?

— Для меня никто не важнее тебя, Саада, не говори глупости! Я ведь о тебе забочусь! Тебе не будет жизни в этом городе, когда все узнают о том, что ты живешь со своим деверем. А если у тебя будут дети? Ты вообще думала, как они женятся и выйдут замуж с таким темным прошлым у их родителей? Память у людей очень долгая, дочка, они будут говорить и через двадцать, и через тридцать лет. Одумайся, пока не поздно.

— Мы живем в другое время, мама. Я не обязана ни перед кем отчитываться из-за каких-то традиций. По религии, мне дозволено быть женой Ибрагима, и этого достаточно. Мы не сделали ничего пло…

Она бросает трубку, не давая мне возможности договорить. Я долго стою с телефоном в руке, глядя в одну точку, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Пытаюсь сдержаться, не принимать близко к сердцу, но это же мама! В конце концов, я не выдерживаю и медленно оседаю на пол, прижимая ладони к лицу и отчаянно рыдая от обиды.

Давление, которое оказывают на меня все вокруг, становится невыносимым. Я понимаю, что не такая смелая и решительная, как Ибрагим, и страх от того, что скажут обо мне люди, вдруг охватывает меня с новой силой. Кажется, что весь мир ополчился против нас. И хуже всего то, что я действительно начинаю верить в собственную вину.

Я вспоминаю полные осуждения глаза свекрови, боль на лице свекра и ярость Хамида. И на миг я снова чувствую себя потерянной и одинокой, словно весь мир отвернулся от меня.

И только мысль об Ибрагиме, о его спокойном взгляде, о тепле его рук, о его словах поддержки, помогает мне не потерять окончательно почву под ногами. Я понимаю, что должна быть сильной, хотя в этот момент я чувствую себя совершенно беспомощной.

Когда вечером я подъезжаю к дому, усталость от тяжелого дня сразу отступает, стоит только увидеть в окнах свет, который говорит мне о том, что она здесь, что она ждет меня.

Еще неделю назад я возвращался в пустой дом, в котором было слишком тихо и холодно, а сейчас все изменилось. Из машины выхожу быстро, почти торопливо, едва не забыв забрать ключи, и через минуту уже вхожу внутрь.

Из кухни доносятся звуки посуды, тихий звон тарелок и что-то еще, что заставляет меня замереть на секунду и улыбнуться. Это настолько новое ощущение, что я просто стою и слушаю, как Саада тихонько напевает себе под нос. Даже если она сама не замечает, но уже чувствует себя здесь хозяйкой, и это чертовски приятно.

Когда я появляюсь на кухне, Саада оборачивается ко мне, немного вздрагивая от неожиданности. В ее глазах мелькает растерянность, словно она не ждала меня так скоро, а потом появляется мягкая улыбка, которую я хочу сцеловать с ее губ.

— Ты вернулся, — тихо говорит она, убирая прядь волос за ухо. Она выглядит уютно и домашне, в простом платье и с волосами, свободно распущенными по плечам, но что-то в ее взгляде меня тревожит.

В ней есть напряжение, которого я не хочу видеть.

— Вернулся, — говорю, подходя ближе. Мягко беру ее за плечи и притягиваю к себе, прижимаясь губами к ее лбу. — А ты как? Что-то случилось?

Она сначала молчит, потом тихо вздыхает, опуская взгляд вниз.

— Нет… Просто звонила мама.

— Что она сказала?

Саада отворачивается и делает вид, что занята ужином, говоря нарочито беззаботным тоном.

— Она считает, что я сошла с ума. Говорит, что люди будут смеяться надо мной и что я навлеку позор на всю семью из-за нашего брака.

Ее голос дрожит, и я начинаю злиться. Не на нее, а на тех, кто довел ее до такого состояния.

— А ты что думаешь? — спрашиваю, поворачивая ее к себе и ловя ее взгляд. Мне важно слышать именно ее мнение.

— Я не знаю, — растерянно шепчет она, тяжело вздыхая. — Мне… мне страшно. Я не такая сильная, как ты, Ибрагим. Ты можешь вынести осуждение людей, а я не уверена, что справлюсь.

Черт! Я беру ее за руку и веду к столу, заставляя сесть рядом со мной.

— Послушай меня, Саада, — спокойно говорю я, глядя в ее огромные испуганные глаза. — Я знаю, что тебе сейчас трудно. Понимаю, как тяжело противостоять близким людям и тому, что скажут окружающие. Но все это пройдет. Люди поговорят немного и успокоятся. Это наша жизнь, и никому другому мы не обязаны ничего объяснять или доказывать.

Она смотрит на меня, но по ее глазам вижу, что мои слова до конца ее не убедили. Тогда я осторожно беру ее лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на меня.

— Ты нужна мне, — говорю твердо, без капли сомнений. — Ты важнее всех этих слухов, осуждений и мнений других людей. Я очень долго ждал возможности быть с тобой. Теперь я не отступлю, даже если весь мир будет против. Поверь мне, когда я говорю, что удержу тебя любой ценой. Ты моя жена и ты ею останешься, что бы не случилось.

Саада дрожит, ее дыхание слегка сбивается, и я вижу, как в глазах появляются слезы. Она слабо улыбается, опуская ресницы, но не отворачиваясь от меня.

— Я просто не думала, что будет так трудно…

Я притягиваю ее к себе, крепко обнимаю, чувствуя, как она напряженно выдыхает в мое плечо.

— Я знаю, — шепчу тихо в ее волосы. — Но ты не одна. Я с тобой. Я всегда буду рядом.

Она слегка кивает, прижимаясь ко мне сильнее, и наконец расслабляется в моих руках. Я чувствую, как постепенно напряжение уходит из ее тела, как успокаивается ее дыхание, и это приносит мне глубокое удовлетворение.

Потому что сейчас я понимаю, что несмотря на все трудности, она доверяет мне. И это самое важное, что может быть между нами.