3

Днем мне неожиданно звонит Хамид, который редко выходит на связь по своей инициативе.

— Ассаламу алейкум, брат. Сможешь заехать ко мне вечером после работы? У меня к тебе разговор… Очень важный.

Он говорит непривычно серьезно. Обычно наши беседы сводятся к вежливому «Как отец?» с моей стороны, или «Можешь скинуть денег до зарплаты?» с его. Он редко обращается ко мне за чем-то личным. Мы с ним никогда не были близки.

А все из-за того, что у нас разные матери. Моя мать умерла, когда я был маленьким, и меня воспитывала бабушка по отцовской линии. Она заменила мне семью. А мачеха — мать Хамида — никогда меня не любила. Смотрела как на чужого, ревновала отца к памяти о той женщине, которая была до нее. И эта холодная стена так и осталась между мной и их семьей.

К дому брата я подъезжаю под вечер. Открываю калитку, вхожу во двор и замираю на секунду. Когда-то я ненавидел переступать этот порог. Потому что внутри была Саада — жена моего брата, женщина, которой я одержим. Для меня было пыткой видеть ее, знать, что она принадлежит не мне, но сейчас еще хуже, потому что я захожу в дом и не слышу больше ее шагов, не вижу ее улыбки на всегда дружелюбном и добром личике.

Теперь в доме Хамида только тишина.

— Проходи, я приготовил чай, — говорит брат, заметив меня.

— Не знал, что ты умеешь, — усмехаюсь я.

— Чай в пакетиках, — уточняет он, закатывая глаза.

Мы садимся друг напротив друга на кухне. Чайник на столе, но никто не пьет. В комнате тишина, только часы тикают.

Хамид тяжело вздыхает, потом смотрит мне прямо в глаза.

— Я хочу вернуть Сааду, — говорит он, наконец. — Я очень пожалел о том, что сделал, Ибрагим. Я глупо поступил, не нужно было разводиться с ней на эмоциях. Я хочу, чтобы все было как раньше.

— Хамид, ты прекрасно знаешь, что пути назад нет, — вздыхаю я, не испытывая сочувствия к этому идиоту. — Вы развелись три раза. Это окончательно.

Он кивает, но видно, что ему тяжело.

— Да, я понимаю. Но… если она выйдет замуж за другого и потом разведется, я смогу снова взять ее в жены.

— Ты сам слышишь, что говоришь? — спрашиваю я холодно, пытаясь не показать, как меня злит одна мысль об этом.

Он морщится и сжимает руки.

— Мне невыносима сама мысль, что она станет женой другого. Что кто-то прикоснется к ней.

Я отворачиваюсь. Лицемер. Сам он десятки раз исчезал по вечерам, встречался с другими женщинами, врал ей в лицо. Даже женился снова. А теперь его душит ревность при одной мысли, что кто-то другой коснется Саады. Я всегда презирал его за это, но молчал.

— И что ты собираешься делать? — спрашиваю прямо. — У тебя нет другого выхода.

— Я хочу попросить тебя об этом, Ибрагим. Сделай для меня одолжение, женись на ней.

Слова падают в тишину.

— Ты серьезно?

— Конечно, фиктивно, — быстро продолжает он. — Настоящего брака не будет. Просто никях. Потом вы разведетесь, и она вернется ко мне.

Я сжимаю челюсть.

— Ты называешь это выходом? Это грех, Хамид. Никях — это тебе не игра. В нашей религии фиктивных браков не существует. Всевышний все видит, Его ты не обманешь. Как ты думаешь, почему Он сделал женщину запретной после трех разводов? Чтобы мужчины хорошо думали, прежде чем играть жизнями своих жен на эмоциях, как поступил ты. Это твое наказание — видеть, как она выходит за другого. И если они не разведутся, ты навсегда ее потерял.

Он кивает, но не сдается.

— Я все понимаю, не надо поучать меня, я и не претендую на роль святого. Но у меня нет другого пути, Ибрагим! Я не могу отдать ее другому мужчине, поэтому решил сделать так. Я мог бы попросить об этой услуге одного из своих друзей, но у меня нет гарантии, что ее не тронут. Я доверяю только тебе, Ибрагим. Ты мой брат, я знаю, ты меня не предашь, и поэтому прошу об этом именно тебя.

Я смотрю на него молча. Он верит, что я тот, кому он может доверять, когда дело касается Саады. Он даже не представляет, как сильно ошибается.

Саада была моей одержимостью с самого первого взгляда. С того дня, как я увидел ее впервые, когда ей было шестнадцать. Она шла по улице с книгами в руках. Русая коса свисала до пояса, толстая и тяжелая, блестя на солнце. А большие зеленые глаза были такими чистыми, что у меня перехватило дыхание от их красоты. Я смотрел и не мог оторвать взгляда от нее. Уже тогда я понял, что пропал. В ту же секунду все было решено в моем сердце.

Но рядом с ней всегда был Хамид.

Они сидели за одной партой, учились вместе, он провожал ее с подружками до дома и таскал ей цветы из сада матери. Ему было легко, он был рядом каждый день. Я же был старше, уже закончил школу и поступил в универ. Я мог только смотреть на нее издалека, пока мой брат завоевывал ее сердце.

И вот теперь, он сам отдает ее в мои объятия. Думает, что она останется нетронутой рядом со мной. Думает, что я смогу удержаться, но я знаю одно: если я назову ее своей женой, для меня это будет по-настоящему.

Я медленно поднимаюсь из-за стола.

— Это серьезный шаг, Хамид. Ты просишь слишком многого. Я должен подумать.

Он облегченно выдыхает, будто уже получил мое согласие.

— Подумай, брат. Но знай, у меня нет никого, кроме тебя. Я надеюсь только на тебя.

Я не отвечаю. Беру пальто с вешалки и выхожу в темноту.

Воздух на улице холодный, а внутри меня все пылает. Хамид думает, что я сомневаюсь, что все взвешиваю. Но он не понимает: сам факт того, что он предложил мне это, уже изменил все в нашей жизни. Решение было принято в тот же момент. Я и надеяться не мог, что у меня появится такой шанс. Он сам дал мне возможность сблизиться с Саадой.

Мы с мамой сидим за столом на кухне и готовим ужин. Перед нами миска с начинкой из творога и крапивы, из которой мы поочередно начиняем тесто, прежде чем начать лепить курзе.

— Ты сошла с ума, — мама качает головой, быстро переплетая края теста в идеальную косичку. — Если собираешься выйти замуж за Ибрагима. Он же твой деверь! Что скажут люди? Так не делают.

Я глубоко вдыхаю, прося у Бога терпения, пока пальцы нервно мнут тесто.

— Это будет ненастоящий брак, мама. Мы делаем это, потому что иначе я не смогу вернуться к Хамиду.

— А может, и не надо возвращаться к Хамиду? Пора уже прийти в себя, Саада. Вы развелись несколько месяцев назад. Ты что, не понимаешь, что предавший однажды предаст снова?

— Мама… — я опускаю голову.

— Как ты можешь вообще думать о том, чтобы снова вернуться к нему? — ее голос срывается на ультразвук. — После того, как он с тобой поступил! Все кругом это знают, все обсуждают! Люди будут говорить, что ты вернулась к мужу, который тебя унизил и растоптал.

Я стискиваю зубы и кладу на стол очередной кривой курзе.

— Мне плевать, что будут говорить люди, — отвечаю твердо. — Мое счастье для меня важнее. А с Хамидом я была счастлива, несмотря ни на что.

Мама закатывает глаза.

— Счастлива? Так счастлива, что три раза развелась?

— Ты же знаешь, что первые два развода были глупой ошибкой. Он сделал это на эмоциях, когда мы были в ссоре. Это не в счет.

— Если он так легко разводится с женой на эмоциях, — мама снова защипывает курзе и бросает его на доску, — то представь, что он сделает, когда произойдет что-то еще более страшное. Взрослый человек, а совершенно собой не владеет!

Мне нечего ответить. Я знаю, что она права.

— Я не передумаю, мама, — говорю тихо. — Не дави, пожалуйста! Мне и так тяжело. Ты думаешь, я сама этого не понимаю? Но я не могу больше жить у дяди. Я чувствую себя нахлебницей.

Мама фыркает, стирая муку с рук.

— Если бы твой отец был жив, этого всего не было бы. Мне не пришлось бы жить в доме брата, и тебя никто не упрекал бы в том, что ты развелась. Да он бы в жизни не позволил тебе вернуться к Хамиду после того, что натворил этот болван!

Я молчу. Горло сжимается от боли. Да, папа бы мне не позволил, но папы больше нет. Он умер, когда мне было двенадцать. Тогда мы с мамой и переехали в дом ее брата. У него своя семья, жена и дети, и они не обрадовались нашему появлению. Я всегда чувствовала себя чужой, лишней. Так было до самого дня моей свадьбы. Когда я вышла за Хамида, я думала, что наконец сбежала из этого положения нежеланной гостьи в чужом доме.

Но мама осталась, и она терпит это каждый день.

Я опускаю глаза на тесто. Руки продолжают лепить, а внутри все сжимается от сомнений.

Мама ведь права. Я не могу сказать, что простила Хамида. Мне плохо при мысли, что он прикоснется ко мне, потому что во мне появилась брезгливость после того, как он переспал с другой женщиной. Он все испортил, все что было между нами! А ведь мы были первыми и единственными друг у друга. Я думала, это навсегда.

Тем не менее, я скучаю по нашей прошлой жизни и не могу смириться с тем, как живу сейчас.

Когда я жила с Хамидом, я впервые за долгие годы почувствовала, что значит быть частью настоящей семьи. Его родители приняли меня так, будто я их родная дочь, а не невестка. Я чувствовала себя окруженной теплом и заботой, которой у меня не было в доме дяди. Моя мама не нежная женщина, она только критикует и поучает меня, никогда не приласкает, не скажет нежного слова. Я знаю, что она любит меня, но жизнь сделала ее суровой и жесткой.

А вот родители мужа… Хамид всегда был их любимым сыном, а я стала их любимой дочерью.

Да, я злюсь на них. Я не могу забыть, что они знали про его вторую жену и молчали. Что позволили ему так со мной поступить. Что давили на его чувство вины за то, что у нас нет детей. Я обижена. Но обида не стирает память.

И я все равно не могу представить себе, что когда-нибудь выйду за другого. Что у меня появится новая семья. Мне другая не нужна. Я привыкла к той, которая у меня была. Я не хочу начинать все заново. Не хочу учиться быть своей в чужом доме. Я хочу только вернуться туда, где мне было тепло.

Мама все еще спорит, качает головой, причитает, что я совершаю ошибку. Что если уж и возвращаться к Хамиду, то точно не через такой путь. Что люди будут смеяться над нами, обсуждать, осуждать за брак с деверем.

Я больше не спорю, слишком устала. Я все это уже прокручивала в голове сотни раз. Положив последний курзе на доску, я вытираю руки о фартук и смотрю на мать.

— Все уже решено, мама. Послезавтра я выхожу замуж за Ибрагима и переезжаю в его дом на несколько дней.

— Я родила тупую дочь, — тяжело вздыхает мама, возводя руки к небу, но хотя бы не продолжает меня отговаривать.