5

Я возвращаюсь домой, едва сдерживая нетерпение, но не пойти сегодня в офис было нельзя. Открываю дверь и в лицо сразу бьет умопомрачительный аромат мяса и специй. Дом пахнет едой и я замираю на месте. Сколько раз я представлял этот момент? Сколько лет я жил с этой картиной в голове: я возвращаюсь домой с работы и меня ждет не глухая тишина, а Саада. Ходит по моей кухне, готовит для меня, встречает своей нежной улыбкой.

Я снимаю пиджак, бросая его на вешалку, и иду на запах, на ходу закатывая рукава черной рубашки. Она выходит мне навстречу из кухни. Простое белое платье подчеркивает ее тонкую талию, спадая до колен пышной юбкой, волосы, собранные на макушке, чуть влажные после душа. Такая женственная, изящная, как настоящая куколка. Только смотрит на меня пока не с любовью, а с легким смущением.

— Привет. Я подумала, что ты вернешься голодным, — ее голос тихий и робкий. — Я приготовила ужин.

Я не голоден. Успел перекусить в офисе, но это не имеет значения. Я сяду за стол и съем все, что она поставит. Потому что это еда, приготовленная ее руками специально для меня. впервые.

Я сажусь и Саада ставит передо мной тарелку. Я ем медленно, даже не чувствуя вкуса, потому что все мои чувства обострены до предела, сосредоточены на другом. Ем, потому что хочу прожить этот момент.

Поднимаю глаза и ловлю ее взгляд. Она сразу краснеет и опускает глаза.

— Спасибо, — говорю ей. — Очень вкусно.

Я знаю, что в этой еде больше, чем просто мясо и овощи. В ней — то, чего я ждал десять лет. Я жую и глотаю вместе с болью и с тем безумием, что копилось во мне годы. Потому что знаю — все это может закончиться слишком быстро. Если я ничего не предприму.

Я до сих пор не женился не потому, что не было возможности. У меня могли быть самые разные женщины. Но я никогда не мог представить в этом доме другую хозяйку. Никогда не мог представить, что другая женщина будет носить мою фамилию, рожать моих детей, заботиться обо мне.

Нет. С того самого дня, как я впервые увидел Сааду, я представлял только ее в этой роли. Даже когда она уже стала женой моего брата. Даже когда это казалось невозможным.

Я не святой. У меня жесткий характер, я эгоистичен и привык брать то, что хочу. И Сааду я хочу сильнее чего-либо в этом мире. И теперь, когда она здесь, в моем доме, готовит мне ужин, я больше не отпущу ее. Я не делюсь. Она должна стать моей навсегда.

Я сижу за столом, а в горле стоит ком. Приготовленный мной ужин остывает на тарелке, но есть я не могу. А все из-за пронизывающего взгляда сидящего напротив Ибрагима. Он ест молча, ни слова не говоря, но каждый раз, когда я поднимаю глаза, наши взгляды встречаются, потому что он не прекращает наблюдать за мной.

Мне кажется, что он следит за каждым моим движением. Слишком внимательно. Слишком пристально. Мне становится неловко из-за этого, я поправляю платок, делаю вид, что занята едой, но аппетит напрочь пропал.

Когда он все доедает, я, наконец, поднимаюсь и собираю посуду. Ибрагим не уходит, а остается сидеть за столом. Его взгляд я чувствую на себе, будто он прожигает мне спину. Я стараюсь двигаться спокойно, но сердце бьется быстрее.

Что это с ним? Почему он так странно себя ведет?

Я ставлю последнюю тарелку в шкаф, поворачиваюсь к нему и выдыхаю:

— Спокойной ночи.

Ответа нет. Он даже не кивает. Просто сидит и смотрит. Я отворачиваюсь и поднимаюсь наверх на дрожащих ногах. Сердце ноет от плохого предчувствия.

В своей комнате я снимаю платок и подхожу к зеркалу. Щеки покрасневшие, глаза расширены от тревоги, губы приоткрыты. Я качаю головой.

— Дурочка, — говорю самой себе. — Намерещилось. Он, может, просто сидел и думал о своем, а ты накрутила себя.

Я уже тянусь к щетке для волос, когда слышу хлопок двери и замираю. Потом еще раз. Будто одна за другой открываются и закрываются двери в коридоре. Сердце колотится так сильно, будто за мной идет монстр из фильма ужасов.

Шаги в коридое. Тяжелые, уверенные. Они приближаются к моей двери. Я вскакиваю на ноги, но не успеваю — дверь открывается без стука.

— Что ты делаешь? — вырывается у меня испуганный возглас.

Он заходит спокойно, как хозяин, и закрывает за собой дверь. Его большое тело загораживает выход, глаза хищно тлеют в тусклом свете ночника.

— Я хотел спросить тебя о том же, — вкрадчиво говорит Ибрагим. — Что ты здесь делаешь? Это не моя спальня.

— Что? — выдыхаю я, шокированная. — Как это?

— Я ждал, что ты будешь в моей комнате. В нашей комнате, — его голос спокоен, словно ничего такого в этом нет. — Сегодня наша первая брачная ночь, Саада. Я не собираюсь отказываться от своего права.

Он начинает медленно надвигаться на меня и я отступаю, пока не упираюсь в столик, не желая верить в то, что происходит, и надеясь, что вот-вот проснусь от этого странного сна.

— Не подходи! — выставляю руки вперед. — Что ты делаешь, Ибрагим? Я ничего не понимаю…

— У нас брачная ночь, — раздраженно вздыхает он. — Что именно тебе непонятно? Снимай с себя все и ложись в кровать. Если не хочешь у меня, сделаем это здесь.

— Нет! — отшатываюсь в ужасе. — Это не настоящий брак, ты не имеешь права… Хамид убьет тебя!

— Конечно, имею, — хмыкает он. — Ты должна стать женой другого мужчины по-настоящему, иначе это обман, Саада. Грех. Только прожив в браке со мной, и только если я захочу с тобой развестись, ты сможешь снова выйти за Хамида.

— Это какая-то шутка, — не верю своим ушам. — Ты не можешь так сделать. Мы так не договаривались! Он же твой брат, он поверил тебе, как ты можешь так поступать с ним?

— Значит, могу, — невозмутимо пожимает плечами Ибрагим.

— Но… зачем я тебе? — шепчу я, не понимая.

Вопрос повисает в воздухе. А потом он делает шаг ко мне, хватает за подол платья и медленно тянет его вверх…

— Прекрати! — инстинктивно бью его по руке, а потом в ужасе замираю от своего поступка.

В прошлый раз, когда я ударила мужчину, ничем хорошим это для меня не закончилось, но Ибрагим, в отличие от Хамида, не выглядит ни разозленным, ни оскорбленным.

Он замирает, сжимая в огромном кулаке ткань моего платья, и смотрит на меня взглядом голодающего, который пугает меня до дрожи. Жажда, которая написана на его лице — это то, чего я никогда в своей жизни раньше не видела. Он кажется свирепым и диким, но не набрасывается на меня. Ждет. Чего? Согласия? Его не будет.

Я тяжело дышу, глядя на него расширенными от страха глазами, подавленная его огромным телом, нависающим надо мной, его запахом, который стал всем, чем я дышу, и не могу ни двинуться, ни сказать что-нибудь. Я оцепенела.

Только когда его рука медленно выпускает мое платье, я осмеливаюсь моргнуть, но потом эта же рука приближается к моему лицу, обхватывая щеку и обжигая своим прикосновением. Я вздрагиваю всем телом, когда его большой палец ложится на мои губы и нежно гладит их, пока его взгляд, как завороженный, приклеен к моим глазам.

— Не надо… — шепчу я, задевая подушечку его пальца при каждом слоге.

И это рушит волшебство, потому что зверь, словно очнувшись, накидывается на меня, хватая за шею и обрушивая свой горячий рот на мои дрожащие губы.

Я упираюсь ладонями в его грудь, мои пальцы скользят по ткани тонкой рубашки и мне кажется, что под ними камень. Его твердое, сильное тело остается неподвижным. Он даже не двигается от моих толчков, только рычит в поцелуй, будто становится злее от моих попыток оттолкнуть.

Я хочу отвернуться, но он ловит мои губы снова и снова, грубо, жадно, словно боится, что я исчезну. Его язык прорывается внутрь, и я содрогаюсь всем телом. Сначала от ужаса. А потом… потом от чего-то другого.

Нет отвращения, которое должно быть в такой ситуации. Только внезапное тепло и прилив адреналина, будоражащего кровь.

Я ненавижу себя за это. За то, что чувствую, как внутри все сжимается в сладком предвкушении, как по коже бегут мурашки. Щеки горят, сердце колотится так, что его стук слышно громко и ясно. Я прижимаю бедра друг к другу, чтобы скрыть предательскую дрожь, но не поддаюсь ей.

Его дыхание смешивается с моим и я слышу, как он стонет прямо мне в рот, низко и хрипло. Этот звук пробирает до костей.

Я в ужасе. Это не должно нравиться. Я должна сопротивляться, кричать, царапаться, но мое тело будто парализовало его волей. Губы сами открываются навстречу его напору, и я чувствую, как внизу живота взрывается волна жара.

Шок и стыд накатывают так сильно, что мне хочется закричать. Но вместо этого я снова вдыхаю его запах, вбираю вкус его губ, и мысли просто путаются. Я не знаю, что страшнее — его настойчивость или моя собственная слабость.

Поцелуи Ибрагима становятся грубее. Он словно хочет вырвать из меня все сопротивление вместе с воздухом. Я чувствую, как он захватывает меня целиком: его ладонь держит мою шею, большой палец касается кожи под ухом, и от этого простого движения по всему телу бежит ток. Я пытаюсь отвернуться, но он поворачивает мое лицо обратно, заставляет принимать его рот снова и снова.

Во мне все протестует. Это неправильно. Так нельзя. Мои губы горят, дышать тяжело, и я слышу собственный всхлип, но не от ужаса, а от чего-то более глубокого и порочного. Его язык проникает глубже, и я вздрагиваю, зажмуривая глаза. Я должна оттолкнуть его, но пальцы вместо этого сжимаются на его рубашке. Мне кажется, что ноги больше не держат меня, и я упала бы, если бы не его руки.

Я ненавижу это. Я ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать такое. Но ужаснее всего то, что на долю секунды я поймала себя на мысли «А если не сопротивляться?..»

Ибрагим вжимается в меня так, что я чувствую каждую линию его тела. Его грудь словно стена, а об огромной выпуклости в его штанах, прижатой к моему животу, я даже думать боюсь. Я шепчу сквозь поцелуй «нет», но мои губы сами отвечают ему. Я вдруг ловлю себя на том, что тянусь к нему сама. Мои пальцы, которые так яростно пытались оттолкнуть, теперь цепляются за его плечи. Ногти вонзаются в ткань, и это не сопротивление — это отчаянная попытка удержаться.

Из груди рвется стон. Я прикусываю губу, пытаюсь его заглушить, но он все равно вырывается, тихий, надломленный. И он его слышит. Я чувствую, как меняется его поцелуй — становится еще более жадным, властным, как будто он только этого и ждал.

Я сгораю. Щеки горят, тело предательски откликается: колени дрожат, дыхание рвется, живот стягивает сладкая боль. Страх и наслаждение переплетаются так сильно, что я теряю опору. Мне страшно от того, как легко он ломает мою волю. Еще страшнее от того, что где-то глубоко во мне уже нет сопротивления.

Ибрагим тянет мое платье выше, и я чувствую, как холодный воздух касается кожи. Я хватаюсь за ткань, но он отталкивает мои пальцы, его руки сильные и безжалостные.

— Перестань дергаться! — рычит он хрипло. — Ты все равно моя.

Я шепчу «нет», но губы дрожат, и он ловит этот шепот своим ртом. Его язык снова врывается внутрь, его ладони на моем теле. Одна ласкает бедро, поднимаясь все выше и выше, пока не накрывает меня прямо между ног, сжимая сквозь ткань влажных трусиков, а вторая грубо накрывает грудь. Я вскрикиваю, пытаюсь оттолкнуть, но он сжимает сильнее, чувствуя, как мое тело отвечает.

Я хочу закричать, но из груди вырывается только стон. Я ненавижу себя за это. Я хочу исчезнуть. Но каждая клеточка моего тела пылает, и когда его пальцы скользят по моему напряженному соску, потирая и пощипывая твердый комочек, пока внизу он просто поглаживает меня поверх трусиков, у меня перехватывает дыхание, и я теряю голос. Ибрагим хрипло смеется, впиваясь губами в мою шею и оставляя горячие следы.

— Вот так, — шепчет деверь, прижимаясь к моему уху. — Сегодня ты станешь моей до конца, Саада. Хамид тебя больше не увидит. Ты даже думать о нем забудешь.

Я шепчу:

— Нет… Не надо, Ибрагим…

Но сама слышу, как это звучит. Не твердо. Не по-настоящему.

— Почему? — кусая меня за шею, ухмыляется он. — Ты же хочешь меня. И после нашей первой ночи, не захочешь никого другого. Я буду жить в тебе, пока ты не забеременеешь, а потом… Впрочем, не думаю, что мне когда-нибудь надоест. Ты будешь очень затраханной женой, Саада, за то, что заставила меня так долго ждать тебя.