9

Когда мы подъезжаем к дому, я первым замечаю машину у ворот. Узнаю ее сразу — даже не нужно смотреть на номера.

Это Хамид.

Руки сами сильнее сжимаются на руле. Саада тоже замечает машину и в ее глазах мгновенно появляется тревога.

— Не выходи, — говорю ей, глуша двигатель. — Сиди здесь, пока он не уедет. Я сам с ним поговорю.

— Почему? — спрашивает она. — Это же касается и меня. Я должна присутствовать…

— Не смей выходить, — повторяю резче. — Тебе не нужно влезать в наши разборки, это мужские дела. Просто подожди здесь, Саада.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я не слушаю. Выбираюсь из машины, закрываю дверь и иду к воротам. Хамид уже выходит из своей машины и нервно хлопает дверцей. Он идет мне навстречу быстрыми шагами, лицо перекошено от злости.

— Где вы были? — говорит он вместо приветствия. — Чем вы занимались весь день? Почему ты вообще увез Сааду неизвестно куда, даже не спросив меня⁈

Я смотрю на него сверху вниз, не двигаясь.

— Я не нуждаюсь в твоем разрешении, чтобы свозить куда-нибудь свою жену, Хамид.

— Что ты сказал? — он даже не сразу понимает, а потом его голос срывается. — Она не твоя жена! Ты забываешься, Ибрагим!

— Вообще-то нет, — отвечаю спокойно. — Ты сам был свидетелем нашего никяха. Так что да, Саада моя жена. И я делаю с ней все, что хочу.

Он будто получает по лицу. На секунду замирает, а потом взрывается.

— Что ты с ней сделал⁈ — орет Хамид и кидается ко мне. Пальцы врезаются мне в грудь, сжимают ткань худи у горла. Он пытается трясти меня, но у него не выходит: я намного больше него. — Отвечай! Что ты сделал с Саадой⁈ Какого черта ты себе позволяешь⁈ Убью, слышишь⁈

— Убери руки, — говорю ровно.

Он сжимает сильнее, плечи дрожат, слюна блестит на губе.

— Руки, — повторяю, перехватывая его запястья и разводя их в стороны. Он остается стоять с пустыми кулаками, дергается, снова тянется ко мне, но я тут же фиксирую кисть, отпихивая его назад. — Говорить будем нормально.

— Нормально⁈ — он захлебывается злостью. — Ты украл у меня жену и хочешь говорить нормально?

— Ты сам привел ее ко мне и попросил жениться. Помнишь?

В горле у него появляется сухой звук. Он моргает, как растерянный ребенок, эмоции на его лице сменяются с такой частотой, что я не могу за ними уследить. Хамид полностью обескуражен и мне в какой-то мере его даже жаль, но не настолько, чтобы отдать свою женщину.

— Это было… — он судорожно ловит ртом воздух. — Это было, чтобы… на время! Чтобы она… Ты должен был развестись, Ибрагим! Ты обещал!

— Я передумал, — говорю спокойно. — Я женился и передумал разводиться. Она останется со мной. Ты больше никогда ее не получишь, потому что теперь она принадлежит мне.

— Что? — он дергается всем телом. — Что ты сказал⁈

И снова летит вперед, уже с занесенным кулаком. Я предвижу удар заранее и делаю шаг в сторону, так что его кулак проходит мимо. Я ловлю его предплечье, разворачиваю на себя и толкаю назад — без злобы, но достаточно, чтобы сбить дурь. Он спотыкается о бордюр и едва удерживается на ногах.

— Еще раз поднимешь на меня руку — огребешь по полной, — говорю все тем же ровным тоном.

— Ты… — он хрипит, его глаза стекленеют, наполняются слезами, которые не делают ему чести, как мужчине. — Ты сломал мне жизнь! Ты забрал у меня все! Что ты с ней сделал, тварь⁈

Он снова рвется вперед, налетая на меня, как разъяренный бык, но мне удается не завалиться назад и удержать нас обоих в вертикальном положении.

— Хамид! — из машины вылетает голос Саады, резкий и высокий от страха. Дверца хлопает и она бежит к нам. — Остановитесь! Перестаньте, слышите⁈

— В машину! — бросаю разъяренно, испугавшись, как бы она не словила случайно удар.

— Нет! Не смейте драться из-за меня!

Хамид, увидев ее, окончательно теряет лицо.

— Иди сюда, — приказывает он ей дрожащим от отчаяния и злости голосом. — Поехали со мной домой. Немедленно! Я с тобой разговаривать буду дома. Я запрещаю тебе… с ним…

— Ты не приказываешь ей больше, — обрываю его. — Она не твоя жена.

— Замолчи! — истерично кричит он. — Я сказал — поехали, Саада! Садись в мою машину сейчас же!

— Не поеду, — тихо, но четко говорит Саада. — Уезжай, Хамид. Не устраивай сцену перед соседями, мы же все взрослые люди.

Он будто не слышит ее. Переводит на меня взгляд, подернутый красной пеленой ярости.

— Что ты с ней сделал, мерзавец⁈ Запугал ее?

Хамид снова пытается ударить меня, но я перехватываю его кисть, разворачиваю и фиксирую. Плечо у него хрустит, он шипит от боли и пытается вывернуться, но я не давлю — держу ровно настолько, чтобы он понял границу между дискомфортом и болью.

— Мне не нужно ее запугивать, чтобы она осталась со мной, Хамид. В отличие от тебя, я отношусь к ней с уважением.

— Она моя жена, а не твоя! — кричит он, пытаясь вырваться. — Что ты за брат после этого? Ты разрушил мою семью!

— Ты разрушил ее сам, — отвечаю холодно. — Когда говорил одно, а делал другое. Когда разводился с ней при каждой серьезной ссоре, не ценил и не уважал ее, как свою жену.

Он бьется еще пару секунд, а потом я отпускаю его и Хамид отступает на несколько шагов, тяжело дыша. Саада инстинктивно придвигается ближе ко мне, прячась за моей спиной, и я чувствую прилив гордости за нее. Вот это моя девочка!

— Слушай сюда, — говорит Хамид все так же агрессивно. — Ты сейчас же отвезешь ее к родителям. Мы сядем и нормально поговорим всей семьей. То, что ты творишь — ненормально!

— Родители не могут заставить меня отказаться от нее, если ты на это надеешься, Хамид, — вздыхаю устало. — И мы никуда не поедем на ночь глядя. Езжай домой, хватит устраивать скандал на всю улицу. Завтра я приеду в дом отца и мы поговорим.

— Я не оставлю ее с тобой!

— Она моя жена и это ее дом. Не тебе решать, где ей оставаться.

— Прекрати это повторять! Хватит говорить за нее, Саада сама решит за себя!

— Согласен, — киваю я. — И она уже решила остаться здесь. Уходи.

— Саада! — умоляет он, глядя на нее щенячьими глазами. — Пойдем со мной, не слушай его. Я ведь твой Хамид, ты не можешь оставить меня… Я не знаю, что он тебе сказал, но это все неправда, он тебя обманывает! Поехали домой со мной…

— Хамид, пожалуйста! — дрожащим от слез голосом просит Саада. — Прекрати это. Просто уходи, я прошу тебя! Я остаюсь здесь, с Ибрагимом, и это мое решение. Он не заставлял меня это говорить, я сама так хочу.

— Я тебе не верю! — кричит он, пытаясь прорваться к ней, но я держу его, крепко обхватив за плечо. — Отпусти меня, выродок! Не смей мешать мне, когда я говорю со своей женой! Она моя, слышишь! Саада моя и всегда будет только моей!

— Заткнись! — встряхиваю его, но он не унимается, пытаясь добраться до нее, тяня к ней руки, как сумасшедший, и тогда я толкаю его на землю.

Хамид падает, как подкошенный, но сразу же вскакивает на ноги и снова бежит на меня, и я снова его толкаю. И еще раз. И еще. В него словно бес вселился, он кидается к Сааде и каждый раз оказывается на земле, она уже плачет в истерике, не слушая моего приказа идти в дом, но в конце концов даже у этого безумца кончаются силы и он остается лежать на земле, тяжело дыша.

— Я ее муж! — отчаянно повторяет он сквозь сбившееся дыхание.

— Ты ее прошлое, — ставлю точку. — Теперь я ее муж.

— Хватит! — Саада становится между нами, поднимает ладони, как будто реально может удержать двух взрослых мужчин. Пальцы у нее дрожат, щеки мокрые от слез. — Ни слова больше, поняли? Вы достаточно наговорили. Хамид, иди домой. Завтра мы встретимся у родителей. Ибрагим… Пожалуйста, пойдем. Хватит ссориться, это ни к чему не приведет.

Ее умоляющий взгляд и, вид вымотанного и окончательно поникшего брата заставляют меня уступить. Я киваю и взяв за предплечье, веду ее к воротам, не спуская глаз с Хамида, но тот продолжает валяться на земле и смотрит нам вслед блестящими от слез глазами.

Как только дверь за нами закрывается, я не говорю ни слова. Молча поднимаюсь по лестнице, стараясь не смотреть на Ибрагима, который остается внизу.

В комнате, где я ночевала, все по-прежнему: аккуратно заправленная кровать, сложенная на стуле одежда, открытое окно. Я захожу и сразу запираюсь в ванной. Опускаюсь на бортик ванны, закрываю лицо ладонями и просто сижу. Не плачу, не двигаюсь. Просто сижу и слушаю, как в ушах бьется сердце.

Перед глазами все еще стоит Хамид. Растрепанный, с красными глазами, с этим безумным лицом, на котором вперемешку боль, злость и отчаяние.

«Поехали со мной домой. Немедленно! Я с тобой разговаривать буду дома. Я запрещаю тебе…» — все еще звенит внутри его голос.

Запрещает. Как будто все еще имеет на это право.

Я не оправдываю Ибрагима. То, как они ссорились, как он бросил эту ужасную фразу «Я делаю с ней все, что хочу», до сих пор стоит комом в горле. Но все же… я не хочу возвращаться к Хамиду. И от этого становится противно от самой себя.

Два дня. Прошло всего два дня, а я уже чувствую, что не хочу назад. Что все кончено, и никакая сила не заставит меня снова жить с Хамидом.

Я вспоминаю его глаза. Те, что раньше умели смотреть с теплом, с какой-то мальчишеской искрой, из-за которой я всегда таяла.

Вспоминаю, как однажды после ссоры он пришел ко мне в университет под дождем — без зонта, промокший до нитки, с глупой розой в руке, и стоял у входа, пока я не вышла.

Вспоминаю, как он смеялся, когда мы только поженились, как щекотал меня по утрам, чтобы разбудить, как клялся после того, как я обнаружила его переписку с другой, что никогда больше не даст мне плакать, если на этот раз я его прощу.

И ведь когда-то я верила. Он был всем, что у меня было. Целая жизнь.

Мы познакомились, когда были еще детьми. Мы вместе росли, вместе строили планы. Я думала, что без него не смогу дышать, что и он не сможет прожить без меня ни одного дня. А потом Хамид начал отдаляться. Сначала редкие сообщения в течение дня, потом задержки на работе, холод в голосе и нежелание проводить дома все выходные, как раньше. Я знала, чувствовала, что теряю его, но боялась признать это.

Когда он развелся со мной во второй раз, я клялась, что никогда больше не позволю ему меня тронуть. А потом снова вернулась. Потому что он позвал. Потому что я не умела быть без него.

И вот сейчас я здесь. После очередного развода, после предательства. С его братом. С человеком, с которым не могу быть по законам общества, в котором мы живем, не став темой для сплетен и осуждения. Стыд жжет мне кожу, я понимаю, насколько сильно перехожу границу, но не хочу исправлять то, что сделал Ибрагим.

Я опускаю руки и смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, губы обветрились, а глаза слегка покраснели от слез. Я не выгляжу виноватой — я чувствую себя виноватой.

Перед Хамидом. Перед собой. Перед Богом, наверное, тоже.

Потому что, как бы я ни старалась это отрицать, где-то глубоко внутри мне стало легче. Когда он сегодня кричал у ворот, я не почувствовала радости, не почувствовала жалости. Только холод. Как будто между нами давно все выжжено.

Он умолял, а я стояла и думала, что не хочу к нему. Не хочу даже слышать его голос.

А ведь раньше я могла по интонации понять, с каким настроением он звонит. По шагам — что он сейчас скажет. По мимике — когда он врет.

Мы прожили вместе почти четыре года. Четыре года — и я не узнаю в нем того человека, которого когда-то любила. Почему оказалось так просто все разрушить? Как можно было всего за два дня перестать принадлежать тому, кто был для меня всем?

В груди все сжимается. Не от любви — от вины. От того, что я должна страдать, но не страдаю так, как положено. Мне нужно было бы плакать, но я не могу. Во мне пусто.

Я могла бы сейчас выйти и сказать Ибрагиму, что он не должен был так с ним разговаривать. Что нельзя бросать слова, от которых все становится только хуже. Но я не скажу.

Потому что, если быть честной, я не знаю, кто из них прав.

Хамид — мой прошлый мир. Привычный, понятный, полный лжи, но мой.

А Ибрагим — новый. Бескомпромиссный, резкий, но честный.

Я стою между ними, и то, что тянет меня вперед, сильнее того, что зовет назад. Может, это и есть самое страшное.

Я встаю и медленно поднимаю глаза на свое отражение в зеркале.

— Что ты делаешь, Саада? — шепчу самой себе.

Ответа нет.

Я не знаю, сколько времени провожу в ванной, лежа в остывшей воде. Когда, наконец, поднимаюсь, кожа вся сморщилась. Я заворачиваюсь в полотенце и выхожу в спальню, вытирая волосы на ходу, надеясь, что в комнате пусто. Но он там.

Ибрагим сидит на краю кровати, руки сцеплены перед собой, а взгляд тяжелый и темный.

— Ты долго, — говорит он спокойно. — Я уже думал, ты уснула.

— Я просто… Хотела побыть одна.

Он встает.

— Я пришел, потому что не дождался тебя, — говорит он все еще спокойно, но внутри меня все уже дрожит от напряжения. — Разве я не просил тебя перенести вещи в мою спальню?

— Мне было не до этого. И вообще… Я хочу сегодня побыть одна.

Я отхожу к туалетному столику, будто ищу что-то в сумке, лишь бы не смотреть на него.

— Саада, — в его голосе появляется сталь. — Мы так не договаривались.

— Я не твоя рабыня, — резко поворачиваюсь к нему. — Чтобы ты решал, где и когда я должна быть! Мне нужно пространство, понимаешь? Хотя бы один вечер без тебя, без твоего давления!

Его челюсть напрягается.

— Я не позволю тебе оплакивать Хамида, — бросает он холодно.

— Не тебе решать, по кому мне позволено плакать! — срываюсь я. — Я не твоя вещь, Ибрагим, и мои чувства ты контролировать не можешь!

Мы стоим друг против друга, воздух между нами густеет, будто сейчас ударит ток. Он делает шаг, потом еще один, пока я не отступаю спиной к стене.

— Уйди, — говорю тихо. — Я устала.

— Нет.

— Я сказала, уйди!

Он молчит секунду, а потом сокращает расстояние и хватает меня за талию.

— Ибрагим! — вскрикиваю я, но он не слушает.

Сильные руки подхватывают меня в мгновение ока, земля уходит из-под ног. Я упираюсь ладонями в его плечи, но он держит меня крепко, как будто я ничего не вешу.

— Отпусти! — бью кулаком по его груди. — Я сказала, отпусти меня!

— Хватит, — рявкает он, и голос его уже не похож на человеческий — низкий, хриплый, злой. — Хочешь плакать — пожалуйста, плачь, но не здесь, а рядом со мной, в нашей спальне, где тебе самое место.

Он перебрасывает меня через плечо, как куль с мукой, и выходит в коридор, неся меня к себе, и я бью его кулаками по спине, но это не имеет смысла. Он даже не замечает моих ударов.

В своей спальне он идет прямо к кровати и опускает меня, почти бросая на покрывало. Воздух с шумом вырывается из груди, я приподнимаюсь на локтях, злая и взъерошенная, готовая убить его взглядом.

— С сегодняшнего дня ты ночуешь только в этой комнате, — говорит он глухо. — Хочешь плакать — на здоровье. Но делать это ты будешь в нашей кровати.

Я прижимаю полотенце к груди и тяжело дышу, чувствуя, как горло перехватывает.

— Ты чудовище, — шепчу еле слышно.

— Возможно, — коротко отвечает он и отворачивается. — Поэтому, лучше не провоцируй меня.

Ибрагим идет в ванную, даже не оглянувшись. Я остаюсь одна. Сижу на его кровати, в его комнате, чувствуя запах его кожи в воздухе и ненавидя себя за то, что дрожу не от страха, а от чего-то другого.