Глава 11

Вещи мы с Амиленой разложили. Заправлять на ходу постель, а уж тем более шить не представляется возможным – трясёт нещадно. Только и остаётся, что сидеть, а это довольно скучно.

– Может быть, присоединимся к Ивану? – предлагаю я дочке.

– Давай, – соглашается она и первой вылезает на облучок. Садится возле доброго силача, я же устраиваюсь рядом с ней.

Иван с улыбкой наблюдает за тем, как мы устраиваемся поудобнее, а потом показывает на свою шляпу:

– Вам лучше купить себе головные уборы. Сегодня и завтра мы будем двигаться по большей части по тракту, идущему через лес, но потом наш путь лежит в земли, где деревенек больше. И полей тоже больше. В жару без шапки спечётесь.

– Спасибо за совет, – благодарю я. – Как-то я об этом не подумала… Мы скоро доберёмся до следующего города?

– Примерно дня через четыре. Но шляпы можно купить и у селян. Когда заедем за Мириной, можете поспрашивать у местных.

Разговор сходит на нет. Какое-то время едем в тишине, и я чувствую себя из-за этого неуютно. Наконец, не выдерживаю:

– А вы давно работаете в цирке?

Иван добродушно улыбается:

– Может быть, перейдём на ты?

– Давай.

– Вот и отлично. А то я этих всех выканий не люблю. Я в цирке вырос – у нас между собой выкать не принято… И пожалуйста, никогда не говори так больше.

– Как так?

– «Работаешь в цирке». У нас это называется «служить».

– Прости. Я не знала.

– Ничего страшного. У нас обычно люди с тяжёлыми характерами не приживаются, так что никто не обидится, даже если чего напутаешь.

– Ты вырос в цирке из-за отца?

– Да. Говорили, он в юности был очень красив, а ещё баб любил почище Жайнира. Сам он, конечно, ничего такого не рассказывал, но и без него нашлись добрые люди. Просветили. Присмирел батя только после того, как мамку мою обрюхатил и она ему через год меня вручила на воспитание. Пока я не вырос, так и жил: год с батей, а год с мамкой. Она у меня офицерша в столичном гарнизоне. У неё карьера и всё такое. Не хотела она дома сидеть. Но и оставлять меня с кем попало не хотела тоже. А бате пригрозила, что если не будет хорошо за мной присматривать и попробует скинуть кому-нибудь, пришибёт. А мамка у меня сурьёзная. Шутки шутить не любит. Как есть прибила бы.

– А разве её за это не наказали бы?

– Если бы смогли доказать, что это она – посадили бы. Но не думаю, что смогли бы. Что-что, а боец она отменный. Ростом ниже меня на полголовы, в плечах чуть поуже, а двигается, что те пантеры, быстро и плавно. Она же с низов до офицера выслужилась. Получила, значицца, за свои боевые заслуги. Стрелу тайком пустит, и поминай как звали.

– Ого! Ничего себе.

– Ага. Вот только я в отца пошёл. Сколько она со мной ни билась, но не вышло из меня военного: я хорош только до первой крови. Ты не подумай, обычных ранок я не боюсь. Но вот ежели руку там кто оттяпает или бошку разобьёт, слабость на меня нападает необычайная. В глазах мутнеет и рвота подступает. С такой особенностью не сильно-то навоюешь.

– А ты пытался как-то с этим справиться?

– А то! Мамка меня и к лекарям водила, и к магам. Все только руками разводят. Здоров я, как бык, а вот нервишками слаб. Зато кулаками я здорово махать научился. Можно нос расквасить, но ведь и без этого на человеке полно мест для битья. И без битых носов вполне обхожусь.

– Сочувствую.

– Да не стоит. Мне не то чтобы в армии сильно понравилось – там же встаёшь по сигналу, ешь по сигналу, всё строем и по команде; даже чтобы в туалет пойти, отпроситься нужно. Не моё это. С батей гораздо веселее. Да и нравится мне такая жизнь.

– Понятно.

– А ты действительно шить умеешь?

– Да.

– А у меня как раз портки прохудились. Зашьёшь?

– Конечно.

– А рубахи ты шьёшь или только починяешь?

– Если купишь ткань, то могу и сшить.

– От это было бы здорово! – счастливо восклицает Иван. – С моим-то ростом и размахом плеч очень сложно что-то толковое найти. Мы же много ездим, никто не берётся за пару дней рубаху пошить. Мамка у себя заказывает, но мы в столице всего раз в год бываем, а у меня всего две рубахи осталось.

– А было больше?

– Ага. Но я то за сучок зацеплюсь, то руку вверх задеру неудачно. В общем, беда у меня.

– Может быть, я смогу починить твои рубашки?

– Да какое там. Выбросил я их, – отмахивается от моего предложения Иван.

Вопросов больше, чем ответов. Это как же он ходит, если за сучки цепляется? Неужели настолько неуклюж? Почему-то мне так не показалось. А как рубашки рвутся при поднятии рук? Та, что на нём сейчас, кажется достаточно свободной, чтобы не стеснять движения, но при этом и не цепляться за предметы. И почему рубашки, а не штаны? Неуклюж только выше талии? Сомнительно. Но поскольку Иван своим поведением даёт понять, что не хочет продолжать разговор, не настаиваю.

Трясёмся по просёлочной дороге, потом сворачиваем на оживлённый тракт и дальше едем по нему. Трясёт здесь гораздо меньше, но не настолько, чтобы можно было взяться за перестилание кровати, не говоря уже о шитье. Как-то я не подумала о том, что пока мы в пути, шить не получится. Да и вечером тоже будет слишком темно. Но они ведь когда-нибудь остановятся, чтобы устроить представление? Очень на это надеюсь.

Через несколько часов начинаю чувствовать, что напрасно осматривала кибитку и раскладывала вещи, вместо того чтобы искать туалет. Пока не то чтобы очень нужно, но так это же пока.

А ещё жалею, что мы с дочкой не позавтракали. Меня осеняет: ведь наша хозяйка проследила, чтобы мы взяли с собой пирожки! Залезаю в кибитку, подхватываю корзинку и возвращаюсь к остальным:

– У нас тут пирожки. Круглые с мясом, треугольные с творогом. Кому какой?

– Мне с творогом, – просит дочка.

– А мне с мясом, – протягивает руку Иван.

Себе я выбираю тоже с мясом. Вкусно невероятно. А запиваем мы их водой из фляги. И если остальные пьют много, я ограничиваюсь всего парой глотков – и без того ощущаю позывы, которые не хочется усугублять.

Момент, когда госпожа Дориана командует привал, воспринимаю с огромным облегчением. Убегаю в кусты так быстро, как только это возможно сделать, не переходя на бег. К этому моменту я уже почти решилась на то, чтобы попросить остановить кибитку и предоставить мне возможность посетить кустики. Но именно что почти. Все терпят, даже моя маленькая дочка. Как же я могу попросить остановиться?!

Избавившись от дискомфорта, чувствую небывалое удовлетворение и облегчение. Как мало нужно для счастья!

Вернувшись к нашему каравану, вижу, что телеги и кибитки уже отогнаны на обочину, а все циркачи сгрудились у одной из телег. Причина этого становится понятна сразу же, как подхожу к ним: госпожа Дориана достаёт из сундука бутерброды, перекладывает их на тонкие деревянные тарелки и всем раздаёт. Успеваю стать в конец очереди рядом с дочкой. Она улыбается:

– Иван сказал, что нужно взять с собой кружки. Я тебе тоже взяла, – она протягивает мне кружку.

– Спасибо.

– Обедаем мы обычно на ходу, – поясняет нам госпожа Дориана, – завтракаем иногда тоже в дороге. Вам с чем бутерброды? Есть с мясом, есть с салом, есть с сыром и с фруктами.

– Мне, пожалуйста, с мясом, – прошу я.

– А мне с сыром, – озвучивает свой выбор Амилена.

– Хорошо. А из питья есть квас и компот. Я вам не говорила, но у нас есть охлаждающие сундуки. Пожалуйста, не оставляйте в кибитке то, что может быстро испортиться.

– Хорошо.

– Приятного аппетита. Стоянка пять минут.

– Спасибо. Вам тоже приятного аппетита.

Бутерброды очень вкусные и прохладные, так же как и квас. Солнце начало жарить нещадно, так что это очень кстати. Но помня про свою проблему с мочевым пузырём, ограничиваюсь половиной кружки.

Поскольку времени не так уж много, предлагаю дочке посетить кустики, а уже после этого продолжить обед. Она соглашается.

Доедать приходится в пути. С грязной тарелкой Иван расправляется просто: запускает её в кусты. На мой недоумевающий взгляд поясняет:

– Мы пару месяцев назад выступали у лесорубов. Это в городах нам деньгами платят, а остальные натурой предпочитают. Деревенские несут сыр, молоко, мясо, яйца, хлебушек опять же. А лесорубы наделали нам много тонких тарелок. Удобно – можно не беспокоиться о необходимости их мыть. Не всегда же рядом с речкой или ручьём получается остановиться. А на юге так и вовсе с водой огромные проблемы.

– А вы не останавливаетесь на ночёвку в деревнях?

– Да ну! В кибитках гораздо удобнее. Да ещё и хозяева же разные бывают. У некоторых можно и блохами разжиться, они ведь, в отличие от владельцев постоялых дворов, никаких бумаг не подписывают.

– А постоялых дворов по пути нет?

– Встречаются, но очень редко. Сегодня точно в лесу переночуем, а завтра – в деревеньке, где Мирина осталась. Там особая деревенька – наша, цирковая. Конечно, там не только наши живут, не все дети продолжают дело своих родителей, но наших там больше всего. Вот и едет туда молодёжь бабушек и дедушек навестить, либо научиться чему-то путному.

– А у тебя там тоже есть родственники?

– А то! У меня там дед с бабкой.

– Понятно. А Мирина тоже у родственников осталась или учиться приехала?

– Одно второму не мешает. Ейная бабка в своё время была знаменитой канатоходкой. А дед был распорядителем цирка, как госпожа Дориана.

Подмывает спросить, что случилось с мужем госпожи Дорианы, но сдерживаюсь – и без того задаю слишком много вопросов.

Незадолго до заката наш караван сворачивает на просёлочную дорогу, а через двадцать минут красная кибитка останавливается и госпожа Дориана объявляет:

– Ночевать будем здесь. Эйриния, ты сегодня просто посмотри, кто что делает, а помогать с завтрашнего утра будешь.

– Хорошо.

Иван достаёт из телеги лопату и уходит вглубь леса. Рамнел помогает расставить кибитки полукругом входами к центру и начинает устанавливать большой навес. Жеронимо подхватывает палки и ткань и удаляется в направлении, откуда слышен шум воды. Амая выпускает своих кошек из клетки, провожает их взглядом до тех пор, пока они не скрываются в лесу, а затем занимается лошадьми: рассёдлывает, отводит на дальний край поляны и стреноживает. Гайо подхватывает вёдра и удаляется следом за Жеронимо. Оримиан притаскивает несколько палок и разводит костёр, а затем снова уходит искать хворост. Госпожа Дориана подвешивает над костром котелок, наливает в него воду, принесённую Гайо, и приступает к приготовлению ужина. Все действуют, словно сплочённая команда, как будто каждый знает, что ему делать. Кроме нас с дочкой.

– Я бы хотела помочь вам с ужином, – предлагаю я госпоже Дориане.

– Помоги, – пожимает плечами она. – Почисти и порежь морковку и картошку, – она протягивает мне нож и овощи. – Хочу сварить похлёбку.

Спустя минут пять из леса выскакивает пантера с упитанным кроликом в зубах. Относит добычу Амае, за что та гладит кошку по морде и с улыбкой хвалит:

– Молодец, Котя! Как только поужинаете, возвращайтесь в лагерь.

Котя снова скрывается в лесной чаще. К Амае подходит Жеронимо, забирает кролика, отходит на десяток метров от лагеря, а затем освежёвывает и разделывает тушу. Закончив, нарезает мясо тонкими полосками, солит, приправляет, нанизывает на прутики и приступает к жарке. Лагерь наполняется настолько аппетитным ароматом жарящегося мяса, что постоянно приходится сглатывать слюну.

Гайо притаскивает из леса часть поваленного дерева и разрубает его на длинные поленья, которые расставляет вокруг костра. Получаются импровизированные лавочки.

Сняв котелок с супчиком с огня, госпожа Дориана подвешивает на его место второй – с чистой водой, куда добавляет какие-то травы и ягоды. Опознать удаётся только мяту.

К этому моменту уже все циркачи успевают закончить со своими делами и вернуться к костру, поэтому сейчас они с нетерпением ожидают начала ужина. Изо всех только Иван занят делом: режет хлеб.

Госпожа Дориана берёт стопку глубоких деревянных тарелок и приступает к раздаче еды. Первой наливает моей дочке. Спохватывается:

– А у вас есть ложки? Простите, не предупредила, что нужно их взять.

– Есть! – восклицает Амилена. – Я сейчас сбегаю!

– Отлично.

Потом госпожа Дориана наливает похлёбку Оримиану, Рамнелу, Амае, мне, Ивану, Жеронимо, Гайо и в последнюю очередь себе. Я слышала, что в моём мире когда-то порядок раздачи еды имел значение. Становится интересно, есть ли тут такое. Может быть, сперва нужно дать еду детям, потом самым взрослым, потом женщинам, мужчинам и в последнюю очередь себе? Ладно. Если моё поведение вызовет недоумение, буду валить всё на детство в глухой деревеньке.

Дочка уже успела вернуться, так что она протягивает мне ложку, затем садится рядом со мной и приступает к еде.

Жеронимо ещё раздаёт всем, кроме Амаи, прутики с мясом. Специально для меня (видимо, заметив удивлённый взгляд, брошенный на Амаю) Жеронимо поясняет:

– Нимфы не едят мясо, яйца, молоко и все продукты из него.

– Верно, – кивает девушка. – Я могу, конечно, если очень уж будет нужно, но мне не вкусно. Знаю, есть мнение, что дриады не любят тех, кто ест мясо, но ко мне это не относится. У меня вон, кошки – тоже хищницы.

Словно услышав, что хозяйка (или правильнее сказать подруга?) их упомянула, из леса двумя чёрными тенями выскальзывают пантеры, пристраиваются у ног Амаи и укладывают морды на лапы.

Пробую мясо. Почему-то ожидала, что дичь будет жёсткой, но ничего подобного: мясо нежное, сочное, просто тает во рту. Самое вкусное мясо, которое я когда-либо пробовала. Жеронимо действительно мастер.

– Вы их не бойтесь только! – поспешно произносит нимфа. – Они не трогают людей. Ну, может, только разбойников или тех, кто пытается меня обидеть. Но и то, если нет другого способа меня защитить. Котя и Малыш очень добрые и мирные.

– А я могу их погладить? – с горящими от восторга глазами интересуется дочка.

– Конечно! – заверяет Амая. – Ты им очень понравилась. Только нужно сперва протянуть к ним ладонь, чтобы они могли тебя обнюхать, а уже потом, если разрешат, гладить.

Дочка вскакивает, ставит тарелку на лавку, оставляет мясо и ложку, а потом практически подбегает к пантерам. Я даже не успеваю толком испугаться, а она уже протягивает к одной из них раскрытую ладонь. Понимаю, что паниковать несколько поздно, да и громкий окрик может спровоцировать животное, так что молчу. А когда пантера обнюхивает крохотную дочкину ладошку и подставляет под неё свою огромную бошку, и вовсе успокаиваюсь. И только потом до меня доходит, что испугалась я скорее по привычке, как будто потому, что должна была это сделать. Но если прислушаться к ощущениям, внутри совершенно нелогичная уверенность в том, что опасаться пантер не стоит.

Амилена несколько раз проводит ладошкой по голове и загривку, на что пантера начинает сперва мурлыкать, а потом и вовсе переворачивается на спину и подставляет живот. Пытаюсь вспомнить, должны ли мурлыкать пантеры, но у меня не получается. Кошки – точно мурлыкают. Получается, пантеры тоже? В это время к дочке подходит вторая пантера, бодает малышку в бок своей огромной головой, а потом укладывается рядом. И с явным намёком подставляет свой живот для ласки.

Оглянувшись по сторонам, замечаю, что происходящее удивляет не только меня. Разве что старик Оримиан выглядит невозмутимо, а вот остальные – даже очень удивились. Да и на лице Амаи недоумение. Она произносит:

– Поразительно! Обычно мои малыши так себя не ведут. Видимо, ты им очень понравилась.

– Они мне тоже, – лучезарно улыбается дочка. – Может быть, они это чувствуют?

– Наверное, – неуверенно произносит Амая.

Дочка возвращается на своё место и берёт миску.

Госпожа Дориана произносит:

– Иван выкопал яму и оградил её ширмой, так что можете смело пользоваться. Жеронимо соорудил нам место для купания. Так что если хотите помыться – можете смело это делать. Первыми всегда моются девушки, поскольку мужчины у нас очень хорошо воспитаны и не хотят смущать нас своими голыми телесами. Это для тебя, Женоримо, говорю, если ты не понял. Вещи мы обычно сушим внутри кибиток.

– Здорово, спасибо, – благодарю я.

– Если есть вопросы, или появятся в будущем – не стесняйся и задавай их.

– Спасибо!

Напиток, что приготовила госпожа Дориана, оказывается чуть кисловатым, пахнущим травами и самую капельку горьковатым. Мне нравится.

С посудой циркачи расправляются просто: тарелки бросают в костёр, а чашки, ложки и котелки моют.

Закуток для купания представляет собой закрытый тканевыми ширмами участок два на два метра, устроенный так, чтобы ручей протекал у дальней стены и хватило места спокойно одеться, не покидая пределов ширмы. Одежду можно повесить на вбитый в каркас гвоздь, а для удобства мытья на земле лежит ковш. За день пути по жаре тело липкое от пота, поэтому отмываюсь сама и помогаю отмыться дочке. Свои нарядные платья мы меняем на обычные. Почти все циркачи переоделись ещё до начала поездки. Вот и мы тоже, чтобы наша одежда, пусть и выглядящая на общем фоне бедновато, но всё-таки не бросалась в глаза. Жалею, что не прикупила готовых платьев, пока мы были в городе. С другой стороны, качество пошива там такое, что всё равно пришлось бы перешивать. Лучше уж пошью новые с ноля, когда появится такая возможность.

Туалет мне нравится. Устройство у него по типу деревенского: яма, а сверху уложены доски, чтобы можно было справлять нужду без риска свалиться. Благодаря тканевым стенкам и крыше, появляется ощущение уединения.

Сразу уснуть не получается. Воздух наполнен звуками леса: шорохами, криками совы и каких-то других птиц; шумом ветра, запахами лесных трав и елей. Дочка сворачивается калачиком и доверчиво вжимается носом в мой бок. Практически сразу же её дыхание меняется, из чего заключаю, что она уснула.

Уже почти засыпаю, когда в голову приходит мысль о том, что я сплю на новом месте. И что снова можно произнести: «Приснись жених невесте». Пытаюсь отмахнуться от этой мысли, но у меня не получается. Побеждает любопытство: а приснится ли мне тот красивый блондин из видения? Или я увижу кого-то другого? Вот смеху-то было бы, если бы на каждом новом месте мне каждый раз снился новый кавалер.

И всё-таки произношу эту фразу…