Глава 5. Справедливость

— Скажите, пожалуйста, а есть ли домовые в квартирах?

Если да, то он отдельно в каждой квартире или

один на весь дом, как участковый?

Современный анекдот

Мы столпились вокруг стационарного компьютера Кирилла, занимающего добрую часть его большого кабинета. Компьютер с тремя мониторами и двумя клавиатурами. На центральном экране одна схема сменяется другой. Макет нашего дома в разных проекциях.

— Вот! — Кирилл выбирает нужное.

Объемная конструкция показывает нам квартиру номер 6 в варианте сверху.

— Так… — Лиза в буквальном смысле тычет в экран указательным пальцем и считает. — Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь.

— Точно, восемь! — подтверждает ее мать. — Квартира Корниловых — восемь комнат!

— Вообще-то сбоку всё написано, — смеется над матерью и сестрой Кирилл. — Квартира купца Корнилова. Восемь жилых комнат. Кухня. Кладовая. Две ванные комнаты. Три туалета.

— Теперь накладываю последний вариант планировки дома на первый! — торжественно объявляет Кирилл и быстро-быстро стучит по клавишам.

— Вот ведь как здорово! — восхищается Илья Львович. — Раз — и готово!

Несколько секунд мы впятером молча смотрим на экран.

— Эта восьмая комната имеет общую стену с моей спальней, — ощущая, как волоски на теле начинают шевелиться, шепчу я и добавляю по слогам. — Ма-моч-ки…

— То есть? — не понимает Лиза.

— Ну… если верить схеме, то эта комната за стеной, у которой изголовье моей кровати, — вглядываясь в экран, сообщаю я тихо и на всякий случай оглядываюсь.

Лиза открывает и закрывает рот, потом, почти заикаясь, говорит:

— Это наша общая стена — это стена и моей комнаты.

В напряженном молчании мы передвигаемся в комнату Лизы. Это комната девочки-девочки. И я некстати вспоминаю, что ей уже тридцать лет. Розовые обои с голубыми цветочками. Нежно-персиковые шторы. Письменный стол. Туалетный столик. По стенам постеры, нарисованные самой Лизой. Она чудесная художница, но рисует мало.

Лиза — продавец-консультант в большом магазине косметики. За все то время, что я ее знаю, я ни разу не видела ее при полном макияже.

Мы стоим на пороге и не смеем зайти внутрь комнаты, как и сама ее хозяйка. Наконец, Лиза решается робко подойти к нашей общей стене. Я иду за ней. За нами все остальные. Лиза кладет ладони на розовую стену и прислушивается.

— Что ты хочешь услышать? — шепотом спрашивает дочь Софья Павловна. — Там никого нет. Стася здесь, с нами.

— Между Стасиной комнатой и Лизкиной… — задумчиво говорит Кирилл. — Должно что-то быть… На схеме это еще одна комната.

— Как?! — восклицает Софья Павловна тем же тревожным шепотом. — Как?! Как можно спрятать в доме целую комнату?

— Гав! — подтверждает сомнения хозяйки Леонард, а он никогда зря не гавкает.

— Легко! — откликается Кирилл на «как» и «гав». — Она была проходной между двумя хозяйскими спальнями. Обе двери заложили и — вуаля!

— Хорошо… Заложили… — соглашаюсь я. — Зачем? Зачем делать квартиру на одну комнату меньше? Совершенно непонятно!

— Это как раз понятно… — задумчиво говорит Лиза. — У меня нет доказательств, но мне кажется, что именно в этой комнате…

Лиза замолкает. Софья Павловна испуганно таращит круглые карие глаза. То же самое делает Леонард, полулежащий на ее огромной груди. Они делают это так похоже и так синхронно, что я нервно хихикаю.

Илья Львович тоже нервно обхватывает свои плечи тонкими руками. Я перестаю хихикать и чувствую, как дергается веко на левом глазу.

— Именно что? — не понимает Софья Павловна.

— Ничего… — Лиза даже трясет головой, чтобы отогнать какие-то свои мысли.

— Что будем делать? — спрашиваю я.

— Ну… — Илья Львович растерянно разводит руки в стороны. — Надо подумать… Надо…

— Над чем думать? — приходит в себя Софья Павловна. — Не хотите же вы сказать, что мы будем стены ломать? Допустим, там… есть комната…

— Не допустим, а есть, — возражает Кирилл и еще раз объясняет. — Согласно первой планировке, это небольшая проходная комната между двумя спальнями, видимо, супружескими.

— Прикольно, — дрогнувшим голосом говорю я. — Если учесть, что квартира сразу была Корниловых, то это общая комната моих бабушки и дедушки — то ли три раза «пра», то ли все четыре.

— Когда же ее заложили? — в голосе Софьи Павловны по-прежнему сомнение в самом существовании восьмой комнаты. — И почему?

— Наверное, не почему, а из-за чего… — задумчиво рассуждает Лиза. — Впрочем… это только догадки.

— Подождите, — Илья Львович тоже начинает сомневаться. — Допустим, проходную комнату можно было бы заложить. Но… Как же окно?

— Какое окно? — удивляется Софья Павловна.

— Окно в комнате, — терпеливо отвечает Илья Львович. — Должно же оно там быть… Было быть… должно… Тогда снаружи его было бы видно. Или было бы видно, что и его заложили.

— Да… — соглашаюсь я. — И в квартирах выше и ниже должна быть такая же планировка, наверное…

— А это еще интереснее, — воодушевленно говорит Кирилл. — Оказывается, не должна. Такая квартира в доме только одна.

— То есть всё-таки ломаем? — интересуется Лиза, продолжая гладить ладошкой стену.

— Вообще-то жутковато… — подтверждаю я общие ощущения. — Что мы там хотим найти?

— Что? Кого! Призрака! — смеется Кирилл. — Кого же еще?

В этот момент один из розово-голубых постеров Лизы, изображающий Мерлин Монро, поющую в микрофон на стойке, подает на пол. Мы одновременно ахаем и охаем.

— Завтра об этом поговорим, — испуганно говорит Софья Павловна.

На ночь я не ложусь в спальне. Я перебираюсь в большую комнату и укладываюсь на большом диване. Он жесткий, неудобный, не предназначенный для сна, но спать в собственной спальне жутковато. Не знаю, где сегодня будет спать Лиза, но я пока в свою постель не лягу. Я почти засыпаю, когда в мою входную дверь тихонько стучатся.

— Лиза? — удивляюсь я, открывая дверь.

Соседка мышкой проскальзывает в мою квартиру.

— Неужели разбудила? — идиотски хихикая, спрашивает она, гладя на расстеленную постель в гостиной.

— Не разбудила, — вздохнув, сознаюсь я, жестом показывая ей на кресло, сама сажусь на диван.

— И я не могу, — шепотом сознается она. — Тоже переползла в гостиную. Мама даже не спорит. Сама в шоке.

— Знаешь, — начинаю я улыбаться. — Мой визави, господин Погодин Антон Дмитриевич, совершенно прав. Нам нужна психиатрическая помощь.

— Нам нужна информация! — неожиданно горячо спорит Лиза, поджимая под себя ноги. — Чтобы догадки стали фактами.

— О чем же ты догадываешься? — совершенно не понимаю я. — О том, что в спрятанной комнате живет замурованный призрак?

— Ну… этого я утверждать не могу, — с сомнением в голосе отвечает Лиза, смешно морща нос. — Но то, что именно в ней он и… расстался с жизнью — это несомненно. По крайней мере, для меня.

Я открываю рот. Скорее всего, это некрасиво и уж точно невежливо. Но нижняя челюсть не собирается встречаться в верхней ближайшие пару минут.

— Точно! — пораженно восклицаю я, с трудом отмерев. — Точно! Ты гений, Лиза! Конечно! Естественно! Именно так! Это же так просто! Это же совпадает со всем, что мы знаем о призраках!

— А что мы о них знаем? — удивленно и растерянно спрашивает Лиза. — Я мало что о них знаю…

— Да это все знают! И ты знаешь! — радуюсь я. — Что это души умерших, но не решивших какую-то главную свою проблему в мире живых. И пока не решат, не могут уйти в мир иной, найти успокоение. А если это самоубийцы или жертвы преступления, то у них вообще самая веская причина задержаться в этом мире.

— Чтобы отомстить? — спрашивает Лиза.

— Скорее всего… — подтверждаю я. — Или разобраться… Если призраку пара сотен лет или даже около ста, вряд ли есть еще, кому мстить…

— Всегда есть, кому мстить, — неожиданно говорит Лиза несчастным голосом. — У обидчиков есть потомки…

После этих ее слов мы молчим. Тишина. Слышно только, как размеренно и успокоительно тикают часы на стене. Вернее, ласково тарахтит секундная стрелка. Внезапно она останавливается. Потом делает несколько очень быстрых и полных оборотов по часовому кругу. Раз-два-три… С легким свистом… Потом снова идет, как положено, мерно тарахтя.

— Я буду спать со светом, — принимает решение Лиза, поднимаясь. — И тебе советую.

— Сумасшедший дом… — бормочу я, проводив соседку и укладываясь в постель.

Свет в гостиной я, конечно, оставляю. Сначала лежу пять минут, потом встаю и включаю свет во всех комнатах, на кухне и даже в кладовке, в ванной и туалете. Спать при свете я не привыкла, поэтому долго ворочаюсь, закрываю глаза рукой, но ничего не помогает. Сон не идет.

Через пару часов бесполезных мучений я встаю и иду на кухню попить. Делаю минеральную воду в диспенсере холодильника, бросаю в стакан лимонный лед. Холодная вода приятно освежает.

Потом (совершенно кстати!) я вспоминаю об открытой бутылке белого полусухого вина, которую держу в том же холодильнике уже пару недель. Выдохлось, наверное. Достаю бутылку и смело наливаю полный бокал. Пью медленно, с удовольствием, на каждый глоток загадываю желание.

Первое. Спасти дом. Мой огромный новый холодильник вдруг хрюкает, как «ЗИЛ», старенький холодильник Филипповых.

Второе. Защитить диплом и наконец выспаться. Со скрипом приоткрывается верхняя дверь кухонного шкафа.

Третье. Жених для моей сестры Виктории. И чтобы был из какого-нибудь далекого-далекого города нашей необъятной Родины. Нет! Лучше заграничного. И чтобы с этой страной у России не было дипломатических отношений. И была она на другом континенте. И клянусь, что буду в этом случае лучшей родной сестрой на свете.

По трубе, идущей к чугунной батарее, раздается гулкий стук.

— Это ты со мной разговариваешь? — спрашиваю я дом, который давно спит.

Кашляет кран кухонной раковины.

— Все звуки, окружающие меня, считаю подтверждением моих слов! — торжественно провозглашаю я, салютуя бокалом второму барному стулу.

В бутылке есть еще вино. Хранить его еще несколько недель неразумно и, скорее всего, очень опасно для здоровья. Наливаю второй бокал, отправляюсь в комнату с вином и сыром камамбер. Через полчаса ситуация начинает казаться мне забавной, страхи нелепыми, звуки обычными. Я радостно икаю и громко говорю себе, дому и всем, кто может меня слышать:

— Бояться некого!

Со мной соглашается кусочек сыра на шпажке, неожиданно заваливающийся набок, словно вот уже второй бокал пьет он, а не я.

Беру с полки книгу, не глядя на обложку. Решаю погадать, не выбирая страниц и строчек, — просто, как откроется и на что взгляд упадет.

— Найдем ли мы способ спасти дом? — спрашиваю я громко, бодро листая страницы.

Тьфу, к черту!.. Экая дрянь!.. И как можно наполнять письма эдакими глупостями. Мне подавайте человека! Я хочу видеть человека; я требую пищи — той, которая бы питала и услаждала мою душу; а вместо того эдакие пустяки…

Что это за бред? Не узнаю произведение… Ладно… Не будем подглядывать… Гадаем дальше…

Глоток вина. Кусочек сыра. Шелест страниц. Скрип паркета.

— Как скоро Вика выйдет замуж и уедет?

Не может быть. Враки! Свадьбе не бывать! Что же из того, что он камер-юнкер. Ведь это больше ничего, кроме достоинства; не какая-нибудь вещь видимая, которую бы можно взять в руки. Ведь через то, что камер-юнкер, не прибавится третий глаз на лбу. Ведь у него же нос не из золота сделан, а так же, как и у меня, как и у всякого; ведь он им нюхает, а не ест, чихает, а не кашляет.

Понятнее не стало. Но стало еще веселее. Вино очень вкусное. Легкое. Чуть сладковатое. Я, правда, люблю покислее, но за неимением лучшего…

Что еще спросить? С улицы доносится шум ночного города, отдаленный, приглушенный толстыми портьерами.

— Если призрак есть, то кто он?

Сегодняшний день — есть день величайшего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я. Именно только сегодня об этом узнал я. Признаюсь, меня вдруг как будто молнией осветило. Я не понимаю, как я мог думать и воображать себе, что я титулярный советник.

Не выдерживаю. Тупо смотрю на обложку. Гоголь. «Записки сумасшедшего». Тихая смеховая истерика заставляет меня смеяться до слез. Пьяных слез. Через пару минут с большим трудом успокаиваюсь. Надо же… Ничего в жизни просто так не бывает…

— Он реально самоубился в той тайной комнате?

О, это коварное существо — женщина! Я теперь только постигнул, что такое женщина. До сих пор никто еще не узнал, в кого она влюблена: я первый открыл это. Женщина влюблена в черта. Да, не шутя. Физики пишут глупости, что она то и то, — она любит только одного черта.

Вообще-то я не об этом спросила… Да ладно… На часах два ночи. Всё… Надо спать.

Мне почти удается поймать ускользающий сон за хвост, но… Из кухни раздается стук, похожий на хлопающий звук дверцы шкафа. Если что — у меня доводчики на всех шкафах.

Резко сажусь на диване. Проверять не хочется. Ругаю себя за малодушие и алкоголизм, нащупав тапки, иду на кухню. Останавливаюсь на пороге. Пусто. Тихо. Все шкафы закрыты.

— Если хочешь что-то сказать — говори! — хрипло, как опытная алкоголичка в запое, заявляю я.

В ответ тут же включается и выключается вытяжка. Молчу в ужасе. Через некоторое время решаюсь на следующую реплику, произношу ее тонко, почти визгливо:

— Не понимаю! Говори понятнее!

Кофемашина оживает и подмигивает мне одним красным глазком.

— Не понимаю! — уже всерьез сержусь я.

В ответ тут же откликаются чайник и кран.

— Лиза! — в панике звоню я соседке. — Лиза! Он здесь!

Через пару минут соседка снова у меня.

— Я не спала. Совсем, — устало и обреченно говорит она, осторожно переступая порог моей квартиры.

— Ты чего одна?! — возмущенным шепотом спрашиваю я. — Я думала, ты всех приведешь!

— Ага! — дрожащим голосом отвечает Лиза. — Еще телевидение и передачу «Битва экстрасенсов»… Призраки… они с толпой не разговаривают… Только с избранными…

Отчетливо чувствуя, что избранной быть не хочу, обнимаю себя за плечи.

— Они вообще разговаривают? — сомневаюсь я.

— Вопрос сложный и интересный, — Лиза проходит в большую комнату.

— Он на кухне, — снова шепотом подсказываю я.

Мы стоим на пороге кухни вдвоем. Ничего. Просто абсолютное ничего.

— Я не сумасшедшая, — твердо и трезво говорю я. — Кран, чайник, кофемашина, шкафы…

Лиза кивает.

Мы возвращаемся на диван. Лиза роется в телефоне.

— Вот! Слушай! Чтобы установить связь с духами, надо или медитировать, или использовать инструменты.

— Инструменты? — переспрашиваю я. — Какие?

— Ну… пишут, что атрибуты для гадания всякие… доска для спиритического сеанса, карты таро, бывает еще специальный алтарь для связи с духами, его самому надо создать из вещей покойного, — читает Лиза.

— Вот еще! — возражаю я. — Это богохульство какое-то…

— Никогда не используйте доску для спиритических сеансов в одиночку, так как это может привлечь к вам внимание злых духов. Всегда прощайтесь в конце сеанса, чтобы духи не задерживались, — продолжает читать Лиза.

— У меня ее и нет вовсе, — ворчу я.

— О! Вот! — оживляется Лиза. — Задавайте вопросы духам при помощи маятника. Маятник — это кристалл или другой груз, подвешенный на конце нити или цепочки. Держите маятник в руке и раскачивайте его над твёрдой плоской поверхностью. Попросите духов показать вам, в какую сторону будет раскачиваться кристалл, если ответ будет «да», а в какую — если «нет». Затем задавайте вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», чтобы пообщаться с духом. Поблагодарите духа и попросите его вернуться в мир духов, когда вы закончите.

— Фигня! — авторитетно констатирую я.

Резкий порыв непонятно откуда взявшегося ветра приподнимает тяжелую портьеру. Лиза открывает рот, потом медленно его закрывает.

— Он выбрал маятник! — завороженно глядя на меня, говорит она.

— Глупости! — возражаю я. — Абсолютные!

В люстре из чешского стекла щелкает и гаснет одна из двенадцати лампочек.

— Некоторые люди предпочитают подвешивать кристалл над листом бумаги, на котором написаны слова «да» и «нет», чтобы отслеживать движения маятника, — Лиза водит пальцем по экрану.

Лампочка со звонким щелчком загорается снова. Мы молча сидим и смотрим на нее испуганно.

— Относитесь к любым полученным сообщениям с долей скептицизма. Некоторые духи могут пытаться вас обмануть или даже сами могут быть сбиты с толку, — голос Лизы снова дрожит, она хватает меня за руку и показывает написанное на экране.

— То есть не про бывает или не бывает, — сомневаюсь я, — а про доверчивых и ранимых призраков?

На книжном стеллаже падает только что поставленный обратно томик Гоголя.

— Не употребляйте алкоголь, наркотики или любые другие вещества, изменяющие сознание, так как они могут повлиять на вашу способность принимать решения. Если кто-то из ваших друзей находится в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, не позволяйте ему участвовать в сеансе, — тоном Мэри Поппинс вещает Лиза, выразительно глядя на меня.

— Всё! — психую я по-настоящему. — На сегодня хватит! Два бокала полусухого — мой белый билет.

— Мы попробуем завтра! — выкрикивает Лиза.

Торшер возле дивана мигает три раза.

— Не уходи! — прошу я, и она остается.

Мы засыпаем на моем диване только под утро.

Просыпаюсь уже одна. На соседней подушке записка: «Ушла в шесть утра. Сегодня ночью попробуем поговорить с ним. Лиза.»

Плетусь завтракать. Кофемашина не включается. Чайник отключается. Воды в кране нет.

— Мстишь? — сердясь, спрашиваю я.

Тишина.

Весь день работаю над дипломом. Описательная часть с уже готовой практической дается легко. Стучу по клавишам с бешеной скоростью. Дважды отвлекаюсь только на перекус. От Софьи Павловны узнаю, что воду отключили на сутки. Кухонный агрегаты начинают работать сами, как ни в чем не бывало.

И вообще при свете летнего дня все ночные происшествия кажутся необъяснимо смешными и глупыми.

Около четырех часов дня приходит Лиза. В руках красивый металлический чемоданчик.

— Ты чего так рано? — удивляюсь я. — Мы же на ночь договорились.

— Мне любопытно, в чем ты пойдешь в ресторан, и я пришла спросить, не нужны ли тебе услуги мастера по макияжу? — весело говорит она.

— Ресторан? — не понимаю я. — Тяжелая ночь сказалась на твоих умственных способностях?

— На твоих, — смеясь, поправляет она. — И на памяти тоже.

Ответный сарказм не помогает мне понять Лизу.

— Как? Ты не помнишь? — не верит мне соседка. — Как его можно забыть?

Его? Кого его?

Память услужливо предложила мне пару вариантов: я когда-то обещала Лизе, что мы с ней сходим в ресторан, или я рассказала ей, что с кем-то иду в ресторан…

С кем-то… О господи! Точно! С ним! С господином Погодиным!

— А! — облегченно выдыхаю я, обрадовавшись не самому приглашению в ресторан, а отсутствию серьезных проблем с памятью, так… переутомление.

— Вот! — радуется Лиза. — Хочешь, я тебя накрашу? Чтобы он обалдел!

— Зачем?! — искренне пугаюсь я. — Зачем тебе обалдевший Погодин?

— Как зачем? — удивляется она моей недогадливости. — Влюбленный инвестор — послушный инвестор!

— Ты меня еще в его постель уложи, — сержусь я. — Ни в какой ресторан я не пойду!

— Пойдешь! — теперь сердится всегда тихая и спокойная Лиза. — Он тобой явно заинтересовался. Значит, у дома появился шанс.

— Глупости! — я завожусь с пол-оборота. — Он один из инвесторов. Один из! В одиночку ничего не решает! Даже время тратить не хочу.

— Наше положение настолько шаткое, что мы должны использовать любой шанс! — убеждает меня Лиза.

— Не хочу тратить время! — мужественно сопротивляюсь я. — У меня цейтнот! У меня диплом!

— Да как ты не понимаешь! — пытается убедить меня Лиза. — Ты ему нравишься! Я это сразу поняла, как вчера вас увидела. И мама с папой поняли, и Кирилл!

Звонит мой телефон.

— Станислава Александровна! — строгий женский голос врывается в наш с Лизой разговор. — Вас беспокоит заместитель начальника безопасности банка «Феникс» Поносова Ольга Ивановна.

— Я так рада вас слышать, дорогая Ольга Ивановна! Наконец-то вы позвонили! — я радуюсь звонку шумно, многословно, найдя, на ком сорвать накапливающееся раздражение.

— Станислава Александровна, — в голосе собеседницы появляется легкое удивление. — Вы ждали моего звонка?

— Ну… — размышляю я пару секунд. — Не то чтобы ждала… Просто мне очень приятно, что ко мне такое внимание со стороны банка.

— Это… это действительно очень приятно, — Ольга Ивановна говорит, аккуратно подбирая слова. — Но я звоню вам, чтобы сказать вам о проблемах.

— Проблемах?! — ахаю я. — Что-то с моим счетом? Как же так? Мошенники? А что делает ваша служба безопасности? Мне в полицию обращаться?

— Подождите! — Ольга Ивановна с трудом успевает вставить свои слова в поток моих. — Подождите! Выслушайте меня.

— В нашем доме на удочку мошенникам уже попались девять человек! Мне звонили из ФСБ! — доверительным шепотом сообщаю я. — А теперь, оказывается, и до меня добрались?!

— Успокойтесь, пожалуйста, — она пытается заставить меня молчать, но я свою артистическую карьеру начинала с роли Лисички-сестрички, блистала на утреннике в детском саду еще в три годика. — Выслушайте!

— Да-да! Конечно! — почти кричу я. — Я вас слушаю, Ольга Ивановна!

— Так вот, — женщина явно собирается с мыслями, я сломала ее стройный сценарий. — По поводу вашего счета…

— Что с ним?! — рыдающим голосом спрашиваю я. — С него украли все деньги?

— Станислава Александровна! — рычит Ольга Ивановна. — Дайте мне объяснить ситуацию!

— Да-да! — причитаю я и совершенно успокаиваюсь, контрастно холодно заявляю. — Объясняйте. Четко и ясно. У меня мало времени.

— Мало времени? — пораженно переспрашивает Ольга Николаевна, опешив от такой резкой перемены в моем поведении. — Вы вообще понимаете, с кем разговариваете?

— Конечно, — строго и высокомерно отвечаю я, с ностальгией вспоминая о блестящем исполнении роли Снежной Королевы в пятом классе. — Я разговариваю с заместителем начальника службы безопасности. Сам начальник, вероятно, стыдится признаться в проблемах своей службы.

— Вы… — женщина задыхается от возмущения. — Вы нормальная вообще?

— Убеждена, что… да, — заверяю я ее. — Но справки у меня нет, поэтому вам придется поверить мне на слово. Когда вы, наконец, сообщите то, для чего звонили? Хотя… Не трудитесь.

— Что? — не понимает она.

— Вы бестолковы, — жестко констатирую я. — Глупы и непрофессиональны. Ваш начальник безопасности осел или ослица, раз выбрал такого заместителя.

— Вы… Ты… Су… — змеей шипит она.

— Не забудьте передать мои рекомендации по оптимизации кадров начальнику! — весело говорю я и отключаюсь.

Лиза смеется.

— Ты просто великолепна! А если это настоящий заместитель начальника?

— Ага! И звонит мне, своему клиенту, у которого на счету тридцать шесть рублей? Да еще нервничает и сквернословит? Вряд ли…

— Вернемся к макияжу, — напоминает Лиза, открывая чемоданчик и показывая мне невероятное количество косметики: тени, пудра самых разных оттенков, румяна. — Твой Погодин заедет за тобой в шесть часов. Ты помнишь это? Наверное, с цветами придет. Съездишь на разведку и вернешься. Нам с тобой еще ночью… в общем, ты помнишь…

— Помню, — сдаюсь я. — Давай платье выбирать и краситься.

Но выбрала я не платье, а красный брючный костюм. Он легкий, а ткань плотная. Я купила его у подружки, которой он не подошел.

— Он какой-то… агрессивный, — оправдывалась она, тихая, даже робкая.

Я же чувствовала себя в нем очень органично. Он придавал мне сил и уверенности в себе. Просто внушал мне ощущение лидерства и контроля.

Лиза создала мне строгий образ, на котором я настаивала. Волосы в пучок, пепельно-серые тени, бархатная тушь, матово-красные губы.

Звонок в дверь раздается ровно в шесть часов вечера. Лиза уже убежала в свою квартиру. Звонко цокая каблуками, я подхожу к двери. В кружочке глазка — он. Господин Погодин. Весь он в периметр кружка не входит. Только крепкая шея, тугой воротничок рубашки мятного цвета, темно-серый галстук в серебряную косую полоску, лацканы светло-серого пиджака.

Распахиваю дверь решительно и чуть нервно. Вот он весь. Внушительный, но одновременно расслабленный. Прическа — волосок к волоску. Темные глаза непонятного цвета. И он без цветов. Удовлетворенно хмыкаю. Про себя.

— Добрый вечер! — насмешливо говорит он, оценивающе оглядывая меня с головы до кончиков туфель.

— Бывал и добрее! — тут же реагирую я, не давая ему пройти и выходя из квартиры сама.

Буквально наступаю на носки шикарных темно-коричневых туфель. Он еле успевает отступить назад. Я захлопываю дверь.

— Вы торопитесь? — ошарашенно спрашивает он.

— Да! — прямолинейно отвечаю я и добавляю. — Очень! У меня сегодня ноч… поздним вечером встреча.

Его красивые брови взлетают в недоуменном вопросе.

— Поэтому быстренько в ресторан с вами, а потом…

— Быстренько в ресторан? — он усмехается. — Вы меня… удивляете… Это не рюмочная.

— Не скажите, — я решительно обхожу его и направляюсь к лестнице. — В рюмочную можно ходить со смыслом. И надолго.

— Есть опыт? — живо интересуется он, не отставая от меня.

Я не отвечаю и быстро спускаюсь, почти бегу вниз.

— Подождите! — окликает он, резво поспевая за мной.

Подбегаю к подъездной двери.

— Стоять! — резкий окрик за спиной.

Потом мягко и почти шепотом, буквально прижимаясь ко мне со стороны спины, он говорит:

— Позвольте хоть дверь открыть…

— Сделайте милость… — иронизирую я, отходя в сторону.

Мы выходим из подъезда. В нашем дворе, как всегда теплым вечером, многолюдно. Постоянная компания за столом с лото. Кричащие и бегающие по детской площадке ребятишки. Молодые мамочки с колясками на одних лавочках, бабушки, обсуждающие проблемы современной молодежи с точки зрения морали и нравственности — на других.

Двор буквально замирает, глядя на нас, вышедших из подъезда. Он галантно придерживает дверь и даже подает руку, помогая мне спуститься с крыльца из трех ступенек.

У подъезда стоит большой черный брутальный автомобиль. Антон Дмитриевич открывает для меня заднюю дверцу. Я оглядываю двор, встречаясь взглядами с соседями. Они смотрят на меня с нескрываемой гордостью, на моего случайного кавалера — с плохо скрываемым негодованием. Мой отъезд похож на сцену из отечественного кино: ее, «нашу», красивую, очень положительную героиню поймал и пытается использовать он, «чужой», настоящий фашист, офицер СС или гестапо, или, на худой конец, серийный маньяк, очень отрицательный герой. И она мужественно летит мотыльком на огонь, чтобы совершить подвиг ради них, этих людей вокруг.

Антон Дмитриевич с легкой усмешкой смотрит на меня, ожидая, когда я сяду. И я сажусь. Он аккуратно закрывает дверь. Обходит автомобиль. И садится за руль.

— Я позволил себе быть без водителя, — продолжая усмехаться, глядя на меня в зеркало заднего вида, говорит Погодин.

— Чтобы что? — я возвращаю ему не менее отчетливую усмешку.

— Чтобы вам было комфортнее, — объясняет он.

— Наедине с вами? — уточняю я. — Комфортнее? Вы шутите?

— Отнюдь! — он даже смеется. — Кстати, общение с вами провоцирует меня на использование устаревшей лексики.

— Намекаете на мой возраст? — снова иронизирую я.

— Вам нет еще двадцати пяти! — искренне смеется он, выруливая со двора.

— Откуда вы знаете? — настораживаюсь я.

Он не отвечает. Я понимаю и так. С его возможностями в нашем сегодняшнем мире…

— Понятно… — бормочу я. — Можно вопрос?

— Извольте, — он говорит спокойно, перестав улыбаться.

— Зачем это всё? — серьезно спрашиваю я. — Помочь мне… нам … вы не хотите, передумать вряд ли собираетесь… Так зачем?

— Вы красивая умная девушка, — в его темных глазах вспыхивают огоньки, — я интересный мужчина.

— И что? — теперь искренне смеюсь я. — Я не завожу романтических отношений с такими, как вы. Ни горизонтальных, ни вертикальных.

— Какая откровенность! — даже присвистывает он и предсказуемо спрашивает. — Какими такими?

— Инвесторами, спонсорами, разрушителями чужих судеб, — быстро и четко отвечаю я.

— Вот это клеймо! — восхищается он. — Так безапелляционно, так трагично.

— Зато честно, — отрезаю я и демонстративно отворачиваюсь.

Мы молчим до самого ресторана. Ну, конечно…, можно было догадаться — «Генеральская усадьба». Это аутентичное заведение для любителей и знатоков истории нашего города.

— Рецепты из дореволюционных поваренных книг? — спрашиваю я, когда Погодин помогает мне выйти из автомобиля.

— Бывали здесь? — интересуется он, слегка удивившись.

Его удивление понятно: один ужин на двоих в этом ресторане равен половине зарплаты многих горожан, а то и всей.

— Да, — мило улыбаюсь я. — Копила полгода — и сходила поужинать.

— Извините, — серьезно отвечает он. — Я не хотел…

— Хотели, — жестко прерываю я. — Но я не обиделась. Глупо обижаться на случайных попутчиков.

Он хочет что-то сказать, но не говорит. Мы направляемся внутрь старого здания, возрастом равного моему родному дому. Нас встречает администратор.

— Добрый вечер, Антон Дмитриевич! — пожилой мужчина с пепельно-седыми волосами в великолепном черном костюме широко улыбается Погодину.

— Добрый! — откликается Антон Дмитриевич. — Сергей Валерьевич, рад вас видеть!

— Здравствуйте! — тепло говорю я и протягиваю руку.

Под пораженным взглядом Погодина администратор целует мою руку. Причем не тыльную часть, а ладонь.

— Давно не встречались, дядя Сережа, — вздыхаю я.

Брови Антона Дмитриевича снова отправляются в полет.

— Не знали? — с легкой издевкой спрашиваю я. — Пробелы в досье?

— Пробелы, — не споря, соглашается он.

Мы сидим в дальнем углу зала. За роялем в центре молодой пианист играет мелодии известных романсов.

— Дядя Сережа? — Погодин смотрит на меня.

— Лень искать информацию? — понимающе киваю я. — Всё просто. Сосед сверху.

— И он из вашего дома? — Погодин поражен. — Как и та дама, что записала вас на прием к Ростову Петру Петровичу, использовав не найденный мною блат?

— Племянница Вороновых? — хищно улыбаюсь я.

— Вороновы? — переспрашивает он.

— Из наших, — киваю я.

Он картинно вздыхает и подает мне меню.

— Не нужно, — выставляю вперед руку. — Я знаю его наизусть. У меня очень мало времени. Мандариновое парфе и кофе со сливками.

— Эх… — Антон Дмитриевич выглядит расстроенным. — Я надеялся на долгий ужин со стерлядью и консоме…

— У меня встреча, — напоминаю я. — У вас ровно час.

— Час? — растерянно переспрашивает он. — На что час?

— На то, ради чего вы меня пригласили в ресторан, — терпеливо, как человеку с глубокой деменцией, объясняю я.

— Что странного в моем приглашении? — повторяется он.

— Вы назвали меня не только красивой, но и умной, — напоминаю я. — Позвольте вам не поверить.

— Позволяю, — кивает он снисходительно, повторяя официанту мой заказ и сам заказывая. — Дрезденский миндальный и зеленый чай.

— Любите сладкое? — ехидничаю я.

— Вы знаете, да, — он вдруг улыбается мне очень по-доброму. — Я сладкоежка. Да еще какой!

— Говорите! — велю я. — Что вам от меня может быть нужно?

— Я ответил уже дважды, — замечает он, глядя на меня. — Вы сегодня крайне агрессивны. Красный цвет вам… идет, но вы меня… пугаете.

— Сегодня агрессивна? — делаю акцент на слове «сегодня». — А две предыдущие встречи я была мила и ласкова?

— Вы считаете наши встречи? — на его лицо возвращается усмешка. — Не могу выразить, как мне это приятно!

— Не можете — не выражайте, — ласково говорю я. — Вряд ли я могу быть вам полезна в ваших инвестиционных делах. Или инвеститорских?

— Инвесторских… — машинально поправляет он меня.

— Именно! Благодарю! — радостно восклицаю я.

На нашем столе появляется десерт.

— Знаете, как готовится ваш десерт? — оживленно спрашивает он меня.

— Догадываюсь, — говорю я, пробуя мандариновое парфе.

— Вы догадываетесь, а я знаю, — в его голосе удовольствие и легкое превосходство. — Это холодное сладкое блюдо, известное с конца девятнадцатого века. Готовится из сливок, взбитых с сахаром и ванилью, а затем замороженных в металлической форме. Кстати, иногда в парфе добавляют взбитые яйца.

— Кстати, — шепчу я, наклоняясь к нему, — в этом ресторане их точно добавляют.

— Вас ничем не удивить… — нарочито разочарованно вздыхает Погодин. — Надеюсь, рецепт дрезденского торта для вас загадка.

— Абсолютная, — соглашаюсь я. — Как и та, что вы мне задаете со вчерашнего вечера.

Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня, ничего не говоря.

— Я не помощник в ваших инвесторских делах, вы не собираетесь помогать мне в моих, — равнодушно констатирую я. — Интрижка мне не нужна. Замуж я не собираюсь.

— Замуж? — удивляется он. — Почему сразу замуж?

— А почему нет? — ласково говорю я. — Вы олигарх или почти олигарх, я Золушка. Всё сходится. Как говорится, зачем время зря терять?

— У вас оригинальное чувство юмора, — аккуратно пробуя свой торт, реагирует на мой экспромт Антон Дмитриевич. — Вы придумали этот способ, чтобы отваживать кавалеров?

— Да, — скромно потупив взор, говорю я. — А то отбоя нет…

— Не удивлюсь, если так, — вдруг отвечает он, — я сразу так и подумал.

Ищу в его тоне и взгляде подвох. Пока не нахожу. Глаза у него темно-карие, умные. Взгляд сканирующий.

— Антон Дмитриевич! — примирительно говорю я. — Мне уже надо идти. У меня встреча. Наша с вами мне кажется… несколько странной. И совершенно бессмысленной.

— Жаль… — медленно тянет он. — Вчера я стал невольным свидетелем…

Он замолкает, видимо, подбирает слова.

— Свидетелем того, как вы и ваши… соседи пытаетесь… как бы это сказать… — он опять замолкает.

— Ну, как-то скажите, я верю в вас, — подбадриваю я его.

Антон Дмитриевич с сомнением и каким-то сожалением смотрит на меня своими темными глазами.

— Со стороны всё, что вы говорите и делаете, похоже на мошенничество, — наконец выговаривает он.

— Если бы вы потрудились внимательно меня выслушать, а не выгонять из офиса, то, может быть, вы не были бы столь категоричны, — ровно, безэмоционально отвечаю я.

— С культурно-развлекательной точки зрения, может быть, — с большим сомнением в голосе произносит он. — Но для города это менее важно, чем тот жилой комплекс, который запланировано построить. И он будет построен. Вы умеете считать больше, чем до десяти?

Он намеренно задевает меня, мои чувства, мою гордость, вызывая эмоции.

— Я умею считать даже до ста, — услужливо хамлю я.

— Прекрасно, — он не поддается на встречную провокацию. — Тогда вы понимаете, что такое строительство огромного жилого комплекса с детской и двумя спортивными площадками? С тремя магазинами? С детским клубом? С двухэтажной парковкой? Что это для города?

— Вы имеете в виду всё это по сравнению с четырехэтажным домом и шестьюдесятью четырьмя квартирами? — горько уточняю я.

— Я посвятил более десяти часов изучению вашей проблемы. Мне помогали пять человек. Я теперь знаю о вашем доме если не всё, то очень многое, — строго, по-деловому говорит Антон Дмитриевич. — Вы честно боролись и честно проиграли. Всё по закону. Нарушений нет.

— Мы знаем, — подражаю его спокойствию. — Мы ищем новые способы.

Он морщится, как от легкой боли. Его темные глаза смотрят на меня с сочувствием и еще каким-то нераспознаваемым чувством.

— Станислава Александровна… Можно называть вас Стася? — начинает он.

— Нельзя! — нервно лаю я, он даже вздрагивает от неожиданности.

— Хорошо. Станислава Александровна, вы и ваши… друзья выбрали заведомо проигрышную позицию, — он говорит почти ласково, как взрослый с неразумным ребенком, который ему симпатичен, но слегка раздражает своим неадекватным поведением.

— Мы стараемся найди достойный выход, — сопротивляюсь я. — Не вам учить нас, тем более, если вы так уверены в победе.

— Причем здесь уверенность в победе? — искренне не понимает он. — То, что вы делаете… То, что я видел и слышал… Это за гранью…

— И какое вам до этого дело? — гордо расправляя плечи, спрашиваю я и, чтобы занять руки, тянущиеся к драке, медленно зачерпываю ложечкой свой десерт.

Он молчит, потом тихо говорит:

— Вы мне… симпатичны. Вы молоды и наивны. Скорее всего, более взрослые ваши соседи манипулируют вами, подталкивают к действиям, о которых вы пожалеете.

— Ничего плохого нет в нашей попытке найти исторические доказательства ценности дома для города, — продолжаю защиту, отпивая глоток чудесного кофе со сливками. — И это, мы верим, может нам помочь. По крайней мере, надеемся. Не зря же вы, Антон Дмитриевич, тратите сейчас на меня, симпатичную и наивную, свое, не сомневаюсь, драгоценное время.

— Мне жаль вас, — тихо, устало произносит он. — Искренне жаль. Вы молоды…

— Наивны, помню, вы повторяетесь, — перебиваю его я. — Благодарю за приятный… полдник. Но у меня важная встреча в рамках наших мероприятий по спасению дома. А вы, если не намерены жениться на мне немедленно, то пригласили явно потому, что опасаетесь, что я и мои друзья своими действиями можем помешать вашему грандиозному строительству.

— Ему невозможно помешать, — мягко отвечает он. — Вы в пустую тратите время и энергию.

— Посмотрим, — я встаю из-за стола. — Кстати, ваш знаменитый дрезденский торт подсказала подавать в этом ресторане моя соседка Софья Павловна. Масло растирают. Затем постепенно добавляют яйца, сахар, муку и молотый сладкий миндаль. Полученную массу выкладывают в форму, смазанную маслом и обсыпанную мукой. И ставят в печь на полчаса. Готовый торт выкладывают на блюдо и обсыпают сахарной пудрой. Я ничего не путаю?

Улыбнувшись, я преувеличенно вежливо прощаюсь и ухожу.

— Такси я уже вызвал, Стасенька, — прощается со мной Сергей Валерьевич. — Неужели это господина Погодина видела у твоей квартиры Зинаида Карповна?

— Его, — театрально вздыхаю я, улыбаясь мужу главной сплетницы дома.

Мое возвращение в родной двор встречается всем этим двором.

— Ну? Что? — бабушки встают со своих скамеек и окружают меня.

Нет еще и восьми часов. Светло. Двор полон соседей. Из каморки дворника Егора Васильевича уже вытащены два раскладывающихся стола. На них стоят маленькие тазики с горячими пирожками. В многочисленные граненые стаканы Сандро Теймуразович Геловани разливает темно-красное, почти черное вино. Тамара Автандиловна режет свежие овощи на огромном подносе.

— Стася! — ко мне навстречу бросается Софья Павловна. — Радость-то какая! Геловани приехали в гости!

— Вижу! — радуюсь я и иду обниматься и целоваться к тете Тамаре и дяде Сандро. — Как Мамука? Видела его в новостях. Назван надеждой русского балета.

— Красавица! Умница! Радость наша! — Тамара Автандиловна расцеловывает меня в обе щеки. — Два года тебя не видела! Как расцвела!

— Когда свадьба? — смеется в густые усы Сандро Теймуразович.

— Какая свадьба? — смеюсь я в ответ. — У меня даже жениха нет!

— Как нет?! — восклицает дядя Сандро. — У такой красоты и нет?! Быть не может!

— Может! — хохочу я. — Сегодня один олигарх проклюнулся, но сорвался. Не хочет жениться!

— Что значит не хочет? — Геловани хмурит густые брови. — А дядя Сандро на что? Я ему покажу, как таких красавиц обижать!

— Надо познакомить Стасеньку с нашим племянником Давидом, — тетя Тамара обращается к мужу. — Он будет ей защитником и прекрасным мужем. Еще пожалеет твой олигарх!

— Я уже жалею! — громкий знакомый голос.

Наступает тишина. Мы оборачиваемся. Перед нами Погодин Антон Дмитриевич.

— Вы? — удивляюсь я, оглядывая двор, его большой машины нет, и иронизирую. — Соскучились? Уже?

— Не то слово! — усмехается он. — Вы ушли — и я осиротел…

— Сандро! — Геловани строго смотрит на Погодина и протягивает ему руку.

— Антон, — спокойно и дружелюбно отвечает Погодин и пожимает руку дяде Сандро.

— Антон Дмитриевич Погодин, — он делает легкий поклон по отношению ко всем сразу. — Хороший знакомый Станиславы Александровны.

Хороший? Такая смелая оценка удивляет меня, но я ничего не говорю.

— Почему не женишься? — строго спрашивает дядя Сандро. — Зачем тогда голову морочишь?

Лицо господина Погодина вытягивается от удивления.

— Голову морочу? — не понимает он.

— Наша Стасенька — гордость нашего дома! — настаивает Сандро Теймуразович. — Как дочка и внучка всем. Смотри, если обидишь!

— Занимательно… — не споря, соглашается Погодин.

— Все за стол! — быстро переглянувшись с Софьей Павловной, командует Тамара Автандиловна.

За длинный стол усаживаются десятки взрослых. Кто-то стоит. Дети бегают по двору и вокруг стола. Мы оказываемся рядом с Погодиным.

— Это еще что за сюрприз? — шепчу я сквозь зубы. — Что-то вы совсем разыгрались, господин Погодин…

— Антон, — также шепотом отвечает он мне, с любопытством оглядывая стол.

— Вот еще! — фыркаю я.

Это один из многих летних вечеров в нашем дворе, подобный множеству таких же, которые я помню с самого детства. Соседи весело разговаривают, вспоминают, слушают, смеются, поют.

— А помните, как Ниночку замуж выдавали?

— А помните, как Софья Павловна Леонарда потеряла?

— А помните, как Стася придумала комитет по спасению дома?

— Какое вино, Сандро! — восхищается Илья Львович. — Из Тифлиса?

— Конечно, дорогой! Самое лучшее тифлисское красное сухое вино! Всё для вас! — Сандро Теймуразович поднимает тост за здоровье всех присутствующих.

— За спасение нашего дома! — предлагает следующий тост Илья Львович.

Все встают и торжественно чокаются. Я поворачиваюсь к Погодину. Он по-прежнему сидит. В руках стакан с грузинским вином.

— Не поддержите? — спрашиваю я, зная ответ.

— Нет, — честно говорит он, вставая и ставя стакан на стол.

— Тогда уходите, — тихо предлагаю я, так тихо, чтобы никто не услышал.

Он задумчиво кивает. Встает и уходит.

— Что было? — на место Погодина возле меня плюхается Лиза. — Что он рассказывал? Обещал помочь?

— Рассказывал рецепты десертов, — последовательно отвечаю я. — Помочь не обещал. Наоборот. Сказал, что надо остановиться, что все старания бесполезны.

— Эх… — Лиза вздыхает. — Всё равно красавчик!

— Гав! — подтверждает Леонард, сидящий рядом на коленях Софьи Павловны.

— Это обстоятельство никак нам не помогает, — напоминаю я и ему, и Лизе.

— Я дам вам для ритуала серьги — реликвию семьи Пасечника. — торжественный шепот Софьи Павловны.

— Для магнита, — теперь объясняющий шепот Лизы.

В полночь мы с Лизой сидим в моей спальне, на моей кровати. Лиза на листе плотного белого картона рисует розовое «Да» и голубое «Нет». Крупно, красиво, ярко, вензелями. Делит лист на две равные части.

— Я приготовила вопросы, — Лиза открывает огромный блокнот художника.

Я держу в ладони сережку от гарнитура, который хранится в семье Филипповых с незапамятных времен. Многочисленные потомки сохранили его и не расстались с ним даже в голодные годы. Сережка крупная, золотая, в форме лепестка волшебного цветка с продолговатым сапфиром. Она быстро нагревается в моих руках. Привязываю к ней толстую красную шерстяную нить.

— Было сложно, — жалуется Лиза. — Ответ предполагает только да или нет. А нам нужна информация.

— Начинаем? — испуганно-смело спрашиваю я Лизу. — Сейчас зажгу свечи и выключу торшер. Они вроде не любят электрический свет.

— Да, — дрожащим голосом подтверждает Лиза. — Пока ты была в ресторане с красавчиком, я гуглила. Еще прочла, что вопросы задает тот, кто держит маятник.

— Давай на тумбочке, — предлагаю я. — Чтобы было ровно.

Лиза встает на колени перед прикроватной тумбочкой. Ставит в центр листа маятник. Вытягивает красную нить. Приподнимает руку с маятником. Аккуратно выдыхает.

— Вы здесь?

Маятник неподвижен.

— Вы здесь?

Маятник заметно дергается.

— Надо на «ты». Мы обращаемся к одному. А слово «вы» их путает, — предполагаю я.

— Их? — шепчет в ужасе Лиза, но берет себя в руки.

Я подбадривающе улыбаюсь.

— Ты здесь? — в третий раз спрашивает Лиза.

«Да» — маятник качнулся вправо.

— Ты тот самый призрак, о котором писали дореволюционные газеты?

«Да»

— Ты слышишь нас?

«Да»

— Ты видишь нас?

«Да»

— Ты можешь говорить?

«Нет»

Мы в испуге переглядываемся. Я совершенно не понимаю, как Лизе удается быть такой спокойной. Мои руки, в отличие от ее рук, мелко дрожат.

— Ты… сам ушел из жизни?

Маятник не шевелится. Проходит пара минут.

— Ты сам ушел из жизни? — настойчиво повторяет вопрос Лиза.

«Да» — маятник вправо.

Тут же «Нет» — маятник влево.

Вправо-влево-вправо-влево.

— Да или нет? — неожиданно твердо говорит Лиза. — Да или нет?

Ответа нет.

— Спроси другое, — шепчу я. — Ему неприятен этот вопрос. Спроси, как его зовут.

— Как? — Лиза смотрит на меня, как на умственно отсталую. — С помощью да и нет?

— Точно… — бормочу я.

В это время в большой комнате раздается звук падения чего-то на пол. Резкий, сильный. Медленно иду туда. На полу лежит книга. Она упала со стеллажа. Осторожно поднимаю ее. Тот же Гоголь. Возвращаюсь в спальню, показываю книгу Лизе. В ее глазах вспыхивает что-то, похожее на понимание.

— Тебя зовут Николай?

«Да»

Мы с торжеством смотрим друг на друга.

— Как же узнать фамилию? — задумываюсь я.

— Надо придумать, как спросить… Еще надо узнать, как он смог ответить на наше письмо, — шепчет Лиза и снова спрашивает.

— Ты здесь, потому что что-то еще надо сделать на этом свете?

«Да» — быстрое, даже мгновенное.

— Месть? — голос Лизы дрожит.

«Нет»

— Информация?

«Нет»

— Как спросить? — снова сетует Лиза.

В большой комнате снова звуки. Теперь это звук работающего телевизора.

— Я не включала, — растерянно говорю я.

Лиза кладет маятник, растирая уставшую руку, поднимается с колен. Мы вдвоем выходим из спальни. Телевизор работает. Включился сам. На экране сериал. Герой разговаривает с кем-то по телефону:

— Да не хочу я никому мстить! Месть — удел слабых! Мне нужна справедливость!