Глава 7. Родственница

Подбегает дочь к папе и говорит:

— Папа, папа, давай уедем с этого дома!

— Почему?

— Мне служанка сказала, что тут водятся призраки.

— Дочка, собирайся немедленно!

— Почему, пап?

— Потому что у нас нет служанок!

Современный анекдот

— Колокола? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Полдень, — кивает он, снимает картуз, поворачивается в сторону, крестится, потом вспоминает про меня. — Барышня! Вам плохо? Голову напекло?

Он наклоняется и рывком поднимает меня, насильно придавая мне вертикальное положение.

— Вы с кем, барышня? — заботливо спрашивает он, оглядываясь. — Да в такую рань!

Головокружение не проходит, но становится слабее.

Двор нашего дома залит солнечным светом. С домом что-то не так. Совсем не так.

Во-первых, он белый, ослепительно белый, а не желто-песочный, каким я помню его всю свою жизнь.

Во-вторых, во дворе стоит лошадь с этими, как их там… дрожками.

В-третьих, двор окружен очень высоким чугунным забором с большими воротами.

В-четвертых, у каждого их четырех подъездов стоит высокий фонарь.

В-пятых, двери в подъезды другие, совсем другие…

В-шестых, …

Я чувствую себя игроком, которому надо найти между двумя картинками как минимум десять отличий, и нахожу гораздо больше.

— Барышня! — ко мне настойчиво обращается дворник. — Вы откуда и к кому? Я не пропускал вас через ворота!

— Я… бормочу я растерянно, молясь, чтобы это был сон, просто сон. — Я из шестой квартиры.

Внимательные карие глаза дворника сужаются, взгляд подозрительный.

— Вы что-то путаете, барышня, — терпеливо говорит он. — В шестой квартире вы не живете. Я всех в доме знаю.

— Э… — я стараюсь сориентироваться и понять, что происходит, и мне очень нужен этот дворник в моем-не моем дворе, в моем-не моем доме. — Ваше имя и отчество, милейший?

Дворник смотрит на меня вверху вниз удивленно и даже ошарашенно.

— Чо? — спрашивает он.

— Как вас зовут? — перефразирую я.

— Меня-то? — мужчина переступает с ноги на ногу. — Фролов я. Прохор Степанович. Дворник этого дома.

— Очень приятно, — реагирую я. — Станислава Александровна… Корнилова.

— Корнилова? — переспрашивает он. — А… Вы, наверное, родственница господина Корнилова из шестой квартиры?

— Родственница, — киваю я, говоря абсолютную правду, не уточняя, какая именно.

— Корниловы в загородный дом съехали две недели назад, — сокрушенно качает он головой. — Разминулись вы, барышня!

— Разминулись… — постепенно понимаю весь ужас случившегося, в котором отъезд Корниловых в загородный дом был просто ерундой по сравнению с тем, где я и кто я.

— Где ваши сопровождающие? — дворник, как и я, никак не может понять, что вообще происходит.

— Мы… тоже разминулись, — не знаю, что еще можно сказать, лихорадочно вспоминая, есть ли сейчас, здесь, в этом времени, железная дорога и проходит ли она через наш город.

— Тоже разминулись? — охает Прохор Степанович.

— Мне бы попить… — пересохшими от осознания происходящего со мной губами прошу я.

— Попить? — спохватывается дворник. — Пойдемте-ка, барышня Станислава Александровна, ко мне. Я вас напою и водой, и чаем. А потом мы с вами придумаем, что же делать.

— Благодарю вас, — киваю я с искренней благодарностью.

С правой стороны дома оказывается каменный пристрой, о разрушении которого во время пожара после бомбежки в сорок втором году рассказывали внуки старожилов. Внутри сторожки (или дворницкой?) две просторные чистые комнаты. У большой печки возится полная женщина лет сорока. Она что-то жарит на чугунной сковороде, обмахивая раскрасневшееся лицо полотенцем.

— Вот! Дарья Федоровна! Принимай гостью!

Женщина оборачивается и, увидев меня, кланяется, согнувшись до пояса.

— Здравствуйте, барышня! — говорит она приветливо. — Проходите!

Я прохожу по деревянным половицам к столу и длинной лавке. Половицы чистые, некрашеные, скобленые. Стол и лавка такие же.

И именно в этот момент, не раньше, а именно в этот момент понимаю, что на мне незнакомые… эти… штиблеты. Ну, те, которые как полусапожки с гетрами на пуговках. Мой папа такие гамашами называет. Юбка длиной до самого каблука. Юбка…

Пошатнувшись, сажусь на край лавки. Ткань у юбки плотная. Приятного сине-серого цвета. Глажу себя по ногам, бедрам. Руки медленно поднимаются к талии и груди. На мне черный жакет с потрясающей вышивкой и белая блузка. Еще на ощупь я нахожу на блузке камею. Растерянно оглядываю комнату и замерших мужчину и женщину. Зеркал не вижу.

— Поранились, барышня? — с беспокойством спрашивает Прохор Степанович.

— Что же с вами случились, барышня? — ласково говорит Дарья Федоровна. — Где ваша шляпка? Перчатки?

Смотрю на свои руки, потом кладу их на голову. Обнаруживаю, что волосы собраны на затылке в пучок.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— Станислава Александровна — родственница Корниловых из шестой, — рассказывает жене дворник.

— Можно воды? — прошу я, ощущая, как паника поднимается из глубин сознания и грозит вылиться в истерику.

Дарья Федоровна бросается к кувшину на столе и наливает в голубую кружку воду. Беру чашку трясущимися руками. Прохор Степанович уходит во вторую комнату, возвращается через пару минут с листом бумаги, сложенным вчетверо.

— Пашка! — кричит он в открытое окно.

В дом влетает мальчуган лет восьми. Видит меня, кланяется.

— Пашка! — Прохор Степанович отдает ему лист бумаги. — Знаешь куда! И побыстрее!

— Хорошо, деда! — весело говорит Пашка и выбегает во двор.

Комната наполняется запахом подгоревшей картошки. Дарья Федоровна бросается к печи, ахает, охает, но делает это весело, без суеты.

— Угостить вас картошечкой, барышня? — улыбаясь, спрашивает она. — Со свежим молочком?

— Нет… Спасибо… — мне не хочется есть, мне хочется только пить и проснуться.

Это ведь сон, правда? Спрашиваю я себя. Но ответа нет.

— Так с кем вы были, барышня? — возвращается к своему вопросу дворник.

— С кем? — переспрашиваю я, лихорадочно соображая, но так и придумав ответ

— А приехали откуда? — новый вопрос.

Вот на этот вопрос вообще не ответить. Я инстинктивно пожимаю плечами и потерянно смотрю на добрых людей.

— Можно мне… прилечь? — краснея, спрашиваю я. — Вот тут, на лавке?

— Отчего же на лавке? — восклицает Дарья Федоровна. — Пойдемте-ка, я вас на кровати положу, барышня!

Она ведет меня, поддерживая за локоть, во вторую комнату. Здесь тоже печь, только размером меньше, две кровати в разных углах комнаты, канцелярская конторка. Весь пол покрыт самоткаными половиками.

— Вот… барышня… на мою прилягте, — Дарья Федоровна помогает мне лечь на одну из кроватей, разобрав горку из четырех подушек, одну из них положив мне под голову.

— Неудобно, — слабо протестую я, — это же ваша постель…

— Удобно, барышня, удобно, — ласково уговаривает меня жена дворника. — Отдохните, потом мы придумаем, как вам помочь. Может, пока спите, ваши спутники найдутся… Да и вы всё вспомните…

— Я в обуви… — продолжаю я слабое сопротивление.

— Ничего… пусть в обуви, — последние слова Дарьи Федоровны.

Я мгновенно проваливаюсь в глубокий сон, из которого меня вытаскивает голос… Погодина.

— Говорит, что у нее были сопровождающие? — в голосе Погодина строгость и какая-то требовательность.

Слава богу! Это все-таки был сон. Странный, очень реалистичный, яркий. Но сон. Я с трудом разлепляю тяжелые веки. Ладно, сон в прошлом. Что в моей квартире и, на минуточку, в моей спальне делает этот… этот инвестор? Неужели Филипповы пустили?

Мои открытые глаза тут же получают ответы на все мои вопросы. Это не моя спальня. Это домик дворника Фролова Прохора Степановича. Неужели я сошла с ума, как и подозревал господин Погодин? Какая ирония! Но…

— Что-нибудь странное еще заметил? — голос… Погодина продолжает звучать за стеной отчетливо и знакомо.

— Никак нет, ваше благородие! — рапортует Прохор Степанович.

Аккуратно сажусь на очень высокой кровати. Даже мой рост не дает мне достать ногами до пола. Головокружение возвращается маленькими порциями, бьется в темя, в затылок, в висок. Осторожно встаю, для лучшего равновесия расставив руки в стороны. Получается. Иду к двери, она приоткрыта. Вижу Прохора Степановича, стоящего перед кем-то, кого не видно.

— Значит, к Корниловым? Как ты сказал? Станислава Александровна? — три вопроса дворнику от… Погодина, я его голос ни с чьим не спутаю.

Я не понимаю, что происходит и как с этим связан господин Погодин, но его присутствие здесь, то ли во сне, то ли в альтернативной реальности, неожиданно успокаивает меня. Нет! Не так! Оно меня, прости господи, радует!

— Именно так! — я рывком открываю межкомнатную дверь, еле удержавшись на ногах от нового приступа головокружения. — Станислава Александровна — и вам это прекрасно известно!

Все трое, дворник, его жена и Погодин, оборачиваются на мои слова и на меня. Дарья Федоровна, наливающая чай из небольшого самовара в стакан в подстаканнике. Прохор Степанович, стоящий перед высоким мужчиной в… явно полицейском мундире. И сам Погодин… И это не Погодин.

Его рост, его широкие плечи, его овал лица, его усмешка, его голос. Но не его глаза. У этого Погодина они ярко-голубые. Похожие на осколки зеркал, в которых отражается спокойное безоблачное небо. И вообще он точно старше моего Погодина. Как я подумала? Моего?

Голубые глаза смотрят на меня сначала с подозрением и легкой усмешкой, потом с каким-то другим чувством, похожим на… восхищение.

Не мой Погодин забирает со стола офицерскую фуражку и надевает ее. Поворачивается ко мне, щелкая каблуками.

— Околоточный надзиратель Погодин Захар Иванович!

Оторопело смотрю на него, прикидывая, как вообще такое может быть. Все молчат.

— Корнилова Станислава Александровна.

— Откуда прибыли к нам, Станислава Александровна? — нарочито вежливо спрашивает Погодин Захар Иванович.

Вопрос не имеет ответа. Вернее, ответ не понравится ни ему, ни мне. В целях самосохранения мне ничего не остается, как неопределенно махнуть рукой, не произнося ни слова.

— Садитесь, голубушка, садитесь… — Дарья Федоровна бросается ко мне и помогает дойти до лавки и сесть.

— Разрешите? — Захар Иванович кивком показывает мне на лавку, стоящую напротив.

Пару секунд я не понимаю, что он от меня хочет. Потом по выразительному взгляду-подсказке, наконец, соображаю.

— Да, конечно, — устало бормочу я.

Полицейский садится напротив.

— Может быть, у вас есть документы?

— Всё куда-то делось… — я никак не могу избавиться от головокружения. — И документы, и шляпка, и перчатки…

— Вас обокрали?! — всплескивает руками Дарья Федоровна.

— Обокрали? — Захар Иванович наклоняется ко мне. — Кто? Когда?

— Не знаю… — отвечаю я тихо и начинаю растирать виски, пытаясь унять в них бешеную пульсацию.

— Что делать, ваше благородие? — подобострастно спрашивает Прохор Степанович. — Куда барышне разместиться?

Я с испугом смотрю на всех троих моих собеседников — и ужас охватывает меня. Мало того, что мне надо как-то принять происходящее и как-то выжить в этой реальности, мне еще надо где-то тут жить, что-то есть и на что-то жить и есть.

Видимо, глубина несчастья так отчетливо отражается на моем лице, что Дарья Федоровна даже всхлипывает, Прохор Степанович сочувственно шмыгает носом, а в голубых глазах околоточного зажигаются огоньки искреннего сострадания.

Он встает и говорит мне:

— К вам, Станислава Александровна, надо пригласить врача. Прохор, попроси Бронислава Григорьевича прийти в квартиру Корниловых через полчаса.

Прохор кивает и быстро выходит на улицу.

— А мы с вами, Станислава Александровна, пройдем к Корниловым. Позвольте вам помочь!

Захар Иванович протягивает мне свою руку в качестве опоры.

— Благодарю, — тихо говорю я и кладу свою руку на его, согнутую в локте.

Отказаться — подозрительно. Придумать что-то на ходу — нереально. Но сумасшедший дом мне теперь грозит не только в моем мире, но и в этом. Вряд ли здесь он лучше.

— Думаю, со шляпками и перчатками проблем у вас не будет, — мягко улыбаясь, говорит полицейский. — Всё-таки вы родственница Корниловых. Кстати, Аристарха Васильевича или Лидии Константиновны?

Я замираю под его внимательным, цепким, умным взглядом. И отвечаю абсолютную правду.

— Самого Корнилова.

— Прекрасно! — широкая улыбка украшает красивое лицо Захара Ивановича. — Память возвращается к вам. Постепенно и остальное вспомнится.

Мы выходим из дворницкой. Прохор Степанович встречает нас у второго подъезда.

— Ваше благородие! — вытягивается он в струнку. — Бронислав Григорьевич скоро подойдет. У него второй завтрак.

Мы заходим в подъезд через двери, массивные, тяжелые, явно дубовые. Передо мной та же широкая мраморная лестница, только с ковром, плотным, красным, с золотой полосой по краям. Вот и мой этаж. Вот и моя дверь, только сейчас на ней номер «6». Какая же она красивая, эта дверь! Деревянная, с резным орнаментом.

Захар Иванович нажимает на звонок. Через некоторое время дверь распахивается — перед нами молодой человек. Высокий, сухощавый, с тонким, почти детским лицом. Живые серые глаза и темные брови, что делает его лицо чрезвычайно выразительным. Волосы кудрявые, кудри широкие, тщательно уложенные в красивую прическу. Над тонкой верхней губой тоже тонкие темные усики, придающие не солидности, а какой-то трогательности всему образу. Он в темном камзоле и вишневом бархатном жилете. Голос мальчишеский, высокий:

— Захар Иванович? Доброе утро! Чем обязан?

Это он. Это Николай Михайлович Горностаев. Помощник купца Корнилова в канцелярских делах. Это точно он — наш Призрак.

Мягко оседаю на мраморный пол, успевая понять, что околоточный надзиратель Погодин Захар Иванович ловко и вовремя подхватывает меня на руки.

— Станислава Александровна! — незнакомый мужской голос, принадлежащий явно пожилому человеку, заставляет меня поморщиться, но глаза не открываются.

— Что с ней? — обеспокоенный голос Погодина (хоть бы моего!) над самым ухом.

— Ран и ушибов на теле нет, — спокойно и размеренно отвечает пожилой мужчина. — Ни синяка, ни царапины, ни шишки.

— Что может быть причиной потери памяти? — вопрос Погодина (точно не моего!).

— Скорее всего нервное перевозбуждение, какое-то эмоционально тяжелое событие, возможно личное несчастье, — медленно перечисляет собеседник полицейского. — Может быть, внезапная потеря очень близкого человека. Нельзя исключать и испуг, сильный испуг.

Открываю глаза, смирившись с неизбежностью. Потолок. Люстра. Лицо седого мужчины лет шестидесяти с большими карими глазами.

— Милочка! — бодро и радостно обращается ко мне мужчина. — Вы решительно живы, молоды, красивы, а скоро, стараниями Бронислава Григорьевича Успенского, будете и совершенно здоровы!

Видя удивление и растерянность в моем ответном взгляде, он с довольным выражением лица добавляет:

— И да! Бронислав Григорьевич Успенский — это я.

Я слабо улыбаюсь, оглядывая комнату. Через пару минут соображаю, что это большая комната моей квартиры. На стенах тканевые обои, нежно-лиловые, с серебряными жар-птицами. Возле стены шкаф с книгами. Два дивана, на одном из которых лежу я.

Рядом со мной в кресле сидит Бронислав Григорьевич. В его карих глазах какое-то лукавство и смешинка. Чуть поодаль стоит Захар Иванович. В его голубых глазах беспокойство и еще что-то. В дверном проеме Николай Горностаев. В его серых глазах волнение и непонимание происходящего, а в голосе тревога:

— Чем же мой работодатель может помочь барышне?

Я прикрываю глаза и сквозь ресницы внимательно разглядываю нашего Призрака. Всё в нем, и внешность, и нервные движения, и тонкий голос вызывают во мне горячую симпатию. Что же случилось с этим бедолагой? Может, если я найду ответ на этот вопрос, я смогу вернуться в свой мир?

— Станислава Александровна… приехала к своим родственникам, — подбирая слова, рассказывает присутствующим Захар Иванович. — С ней произошла… неприятность. Утеряны или украдены документы и некоторые личные вещи.

— Это очень печально… — откликается сочувствием Николай.

— Хорошо, что все позади, — кивает и Бронислав Григорьевич. — Известите меня, господин околоточный надзиратель, о месте размещения госпожи Корниловой, чтобы ваш покорный слуга мог ее навестить и проверить состояние ее здоровья.

Вот оно! То, что меня терзает. Место моего размещения. Где оно? И даже не сейчас. Не сегодня. Где будет место моего размещения, когда в город вернется Корнилов с семьей?

— Я уверен, что ни Аристарх Васильевич, ни Лидия Константиновна не будут против того, что их родственница разместится в этой квартире в комнате для гостей, — быстро, сбивчиво говорит Николай. — Но есть некоторые препятствия…

Если бы он только знал, какие!

— Мы можем поговорить в другой комнате? — Погодин смотрит на врача и на секретаря строго и как-то даже осуждающе.

Бронислав Григорьевич встает. Трое мужчин одновременно кланяются мне и уходят в другую комнату, прикрыв дверь. Мне не до этикета и благородства — я тихонько встаю и, стараясь не выдать себя, крадусь к неплотно прикрытым дверям. Некрасиво, конечно, но от всего, что сейчас происходит, напрямую зависит моя жизнь.

— Слушаю ваши вопросы, господа, — тихий голос Погодина.

— Не верится, что эта приятная барышня не та, за кого себя выдает, — так же тихо говорит Николай. — У нее очень приличный вид.

— Слабость и головокружения у нее не из-за анемии, барышня здорова, — докладывает врач, — а в результате, скорее всего, нервного припадка.

— Пока ее не увидят Аристарх Васильевич и Лидия Константиновна или пока к Станиславе Александровне не вернется память в полном объеме, нам ничего не узнать, — это снова Погодин. — Хорошо, если объявятся тот или те, с кем она приехала, и смогут подтвердить ее личность.

Кстати… Откуда я приехала? Что придумать?

Принимаю решение идти в несознанку. Чем больше я придумаю, тем глупее и неправдоподобнее получится.

— Где планируете разместить барышню? — любопытствует Бронислав Григорьевич. — У Корниловых оставите?

— Нельзя! — волнуется Николае Горностаев. — У меня на этот счет нет никаких распоряжений! Кроме того, незамужняя девушка… женщина. В квартире, кроме меня и приходящей прислуги, никого нет. Неприлично.

— После всего, любезный Николай Михайлович, на воду дуете? Да… положение… — размышляет врач. — Может, мне ее в больницу пока пристроить?

— Нет! — быстро и даже резко отвечает Погодин. — Это ее испугает.

— Ну… если испугает… — в ответе Бронислава Григорьевича слышится добрая усмешка. — Исключительно ради вас, Захар Иванович… Мы с Олимпиадой Власьевной и девочками будем только рады помочь бедняжке.

— Благодарю вас, Бронислав Григорьевич! — в тоне околоточного надзирателя настоящее облегчение. — А вы, Николай Михайлович, как можно скорее отправьте в загородный дом сообщение о приезде родственницы с вопросами, которые я вам напишу. Я выделю вам нарочного для быстрой доставки и возвращения с ответом.

— Пойду подготовлю своих девочек, — говорит врач.

Я быстро возвращаюсь на диван. Через пару минут возле меня Захар Иванович и Николай.

— Станислава Александровна! — полицейский доброжелательно улыбается мне. — Не согласились бы вы подождать своего выздоровления и… других новостей в гостеприимной квартире нашего добрейшего врача? Его жена и дочери составят вам приятную и достойную компанию. Кроме того, будете под медицинским присмотром.

Выбора у меня нет. Радует пока то, что все Корниловы, которые могут меня не опознать, вне пределов досягаемости околоточного надзирателя Погодина.

— Да. Спасибо, — абсолютно честно и искренне отвечаю я, при помощи полицейского поднимаясь с дивана, и, обращаясь к Николаю, спрашиваю. — Где мне можно привести себя в порядок?

— Да-да, прошу! — Николай ведет меня в ванную комнату. И оставляет одну.

В большом зеркале в пол я, наконец, вижу свое отражение. Да… модная одежда более чем столетней давности имеет свою прелесть. Передо мной молодая модница, уставшая, с растрепавшейся прической. Но эффектная и даже симпатичная.

Без стеснения обыскиваю туалетный столик, нахожу пудру, расчески, шпильки. Умываюсь, тщательно поправляю прическу, даже припудриваю носик, как и положено героине прошлого века. Потом делаю дыхательную гимнастику.

Не помогает. Сердце колотится от напряжения. Сколько я продержусь в таком состоянии? Разоблачить меня полностью невозможно, а вот уличить во лжи — запросто… И есть ли возможность вернуться?

Выхожу из ванной комнаты. Под дверью ждет Николай. Он рассматривает меня с явной симпатией и дружелюбием.

— Всё хорошо? — беспокоится он.

— Да. Благодарю, — улыбаюсь я в ответ.

— Позвольте вас проводить? — перед нами появляется Захар Иванович.

Квартира врача Успенского в четвертом подъезде. Дверь нам открывает служанка в форменной одежде с белым фартуком. Выглядит так, как я себе и представляю служанок того времени. Она здоровается с нами, кланяется и провожает в гостиную. Там нас с Погодиным встречает Бронислав Григорьевич и его жена с тремя дочерьми. Это молодые девушки примерно восемнадцать, пятнадцати и двенадцати лет. Все кареглазые, у всех глаза горят бабьим любопытством.

— Моя супруга Олимпиада Власьевна! — представляет врач. — Это наши дочери по старшинству — Мария, Анастасия и Ксения.

— Присаживайтесь, дорогая, — Олимпиада Власьевна буквально хватает меня за руки и усаживает на диван к дочерям.

— Спасибо вам, Бронислав Григорьевич и Олимпиада Власьевна! — Захар Иванович кланяется, прищелкнув каблуками. — Убежден, что Аристарх Васильевич будет вам премного благодарен.

— Мы рады помочь! — действительно радуется Олимпиада Власьевна. — Бедная девочка! Так жаль ее! Так жаль!

— Отдыхайте, Станислава Александровна! — тепло улыбаясь мне, говорит Погодин. — Прошу вашего дозволения проведать вас вечером.

— Ждем к вечернему чаю, Захар Иванович! — тут же откликается Олимпиада Власьевна.

— Что же с вами случилось, дорогая? — живо интересуется хозяйка. — Неужели разбойники? Расскажите нам, что помните!

Вяло пожимаю плечами и скромно улыбаюсь.

— Барышне требуется отдых в виде сна, — категорично заявляет Бронислав Григорьевич, не давая жене засыпать меня вопросами.

— Да, конечно, — расстроенно вздыхает та, вставая и провожая меня в мою комнату.

— Вот здесь, милая Станислава, вам будет удобно, — говорит она. — Луша вам поможет переодеться. Позвольте вам предложить домашнюю одежду Машеньки. По поводу одежды на выход надо будет подумать. Нарядов, подобных вашему элегантному парижскому наряду, у нас, к сожалению, нет.

— Пока гостья отдыхает, — вмешивается хозяин, — Луша почистит и погладит ее одежду.

Хочется отправить всех из комнаты и остаться одной. Но я понимаю, что так нельзя. Это будет подозрительно. Поэтому я принимаю помощь служанки, которая сначала ловко раздевает меня, потом так же ловко одевает на меня кружевные панталоны и ночную рубашку, всю в кружевах и оборочках. Потом, усадив меня перед туалетным столиком, она мастерски разбирает мою прическу и расчесывает мои волосы, ни разу не дернув ни один волосок.

— Спокойного сна, барышня, — кланяется Луша, забирая мою одежду и уходя.

Теплая и мягкая постель, пахнущая лавандой и какой-то сладкой травой, убаюкивает меня. Мне снится сон, и самое странное в том, что я понимаю, что это просто сон.

Я сижу в ресторане «Генеральская усадьба» с Погодиным. Моим Погодиным. Мы едим дрезденский миндальный пирог. Причем кормим друг друга с ложечки и улыбаемся так, словно это то занятие, ради которого мы и встретились. Он наклоняется ко мне и аккуратным движением отправляет в мой рот очередную порцию торта. Потом наклоняется еще ближе и касается своими губами моих. Его губы сладкие, слаще торта. Он шепчет женским голосом, и наше дыхание смешивается:

— Барышня…

Открываю глаза и просыпаюсь.

— Простите, что беспокою, но хозяин сказали вас тихонько будить и одеть к вечернему чаю, — говорит Луша.

Машино домашнее платье в английскую голубую полоску мне действительно подходит. Но, видимо, с точки зрения моды этого времени, коротковато.

Луша ловко и быстро сооружает мне высокую прическу, украсив ее заколками в виде фиалок. Потом провожает к чайному столу.

Все уже за столом. На меня смотрят пять пар карих глаз.

— Вам идет Машино платье, — удовлетворенно говорит Олимпиада Власьевна.

— Как вы себя чувствуете? — заботливо спрашивает Бронислав Григорьевич.

— Благодарю вас, — тепло отвечаю я, усаживаясь за накрытый стол.

— Как вы относитесь к моде пить во время вечернего чая кофий? — интересуется старшая сестра Маша.

— Хорошо… отношусь… — растерянно отвечаю я.

— А мы по старинке чай пьем в пять вечера, — смеется Успенский. — С вареньем, с медом, с булочками и пирожками.

В подтверждение ее слов в комнату заходит румяная полная женщина в сером фартуке. Она приносит горячие булочки и пирожки. От подноса идет умопомрачительный запах.

— Боже, как вкусно пахнет! — восклицаю я, не удержавшись. — Сто лет не ела!

Все озадаченно смотрят на меня, потом весело смеются.

— Сто лет! — фыркает самая младшая — Ксения. — Смешно!

Знала бы ты, малышка, что даже больше. Кстати… На сколько больше?

— Угощайтесь, дорогая, — Олимпиада Власьевна смотрит на меня с симпатией. — Вам вкусно — нам приятно.

— Прошу прощения за опоздание! — Луша провожает к столу Погодина. — Служба!

— Милый Захар Иванович! — радуется его приходу жена врача. — Я так боялась, что вы не придете!

Маша мило краснеет, глядя из-под длинных ресниц на околоточного надзирателя. Анастасия и Ксения хихикают и перешептываются. Захара Ивановича усаживают рядом со мной. Наливают чай. Он благодарит и пробует грушевое варенье, которым угощает его смущенная Маша.

— Пирожки с яблоками божественные! — констатирую я.

— Согласен! — поддакивает Погодин.

Мы пьем чай, пробуя разные пирожки. Девчонки болтают, рассказывают истории из своей детской жизни, сами над ними смеются. Мать и отец подначивают их какими-то им понятными шутками. За столом весело, легко, уютно. Я ловлю на себе внимательный взгляд Захара Ивановича и ревнивый Маши.

— Спасибо за гостеприимство, Олимпиада Власьевна, Борислав Григорьевич! — Погодин встает из-за стола.

— После такого бесстыдного обжорства надо непременно прогуляться! — объявляет Олимпиада Власьевна. — Идем на набережную! Прошу тебя, Бронислав, и вас, господин Погодин, сопровождать нас.

Анастасия и Ксения вскакивают и, смеясь, убегают переодеваться. Мария встает с достоинством и, гордо выпрямив спину, спокойно удаляется с той же целью.

— Ваша одежда готова, — шепчет мне Луша, помогая кухарке убирать со стола. — Сейчас вам помогу.

Когда я полностью одета, вспоминаю про недостающие детали, необходимые в этой реальности.

— Вот перчатки и шляпка! — говорит Луша, открывая шкаф и доставая из него фиолетовую шляпку с черной атласной лентой и серым пером и тончайшие серые перчатки.

Большой группой мы выходим из подъезда. Никаких лавочек. Никакого стола. Никакой детской площадки. Боже! Что бы я только не отдала, чтобы вернуться в свой двор…

Набережная в квартале от нашего дома. Мы идем по мощеному булыжником тротуару. Впереди чета Успенских. Потом три сестры. За ними я и Погодин.

— Вам легче, Станислава Александровна! — спрашивает он, кивая тем, кто с ним здоровается.

— Да, благодарю, — скромно отвечаю я.

— Должен поставить вас в известность, что мною написано письмо Аристарху Васильевичу. Николай уже отправил его нарочным к Корниловым, — говорит он мне.

— Благодарю, — повторяюсь я, боясь сказать лишнее.

— В связи с этим ни о чем не хотите мне рассказать? — неожиданно спрашивает Захар Иванович.

Я замираю от страха и даже останавливаюсь. Потом выдавливаю:

— Нет. Благодарю.

— Мне кажется, вы чего-то или кого-то боитесь, — еще неожиданнее говорит Погодин.

Я останавливаюсь. Но вовсе не из-за его слов. Нам навстречу идет солидный мужчина, рыжеволосый, рыжеусый и рыжебородый. Его под руку держит молоденькая девушка. Тоже рыженькая, кудрявенькая, хорошенькая. Нет… Этого просто не может быть…

— Добрый вечер, Еремей Гаврилович! — громко здоровается Погодин. — Здравствуйте, Пульхерия Еремеевна!

Передо мной точная копия Лизы Филипповой, моложе самой себя на десять лет.