Глава 8. Ответ

Интересно, это только меня настораживает то,

что в фильмах привидения легко могут ходить сквозь стены,

но сквозь пол они почему-то не проваливаются?

Современный юмор

Успенские и мы останавливаемся напротив Пасечников. Купец Пасечник церемонно кланяется семейству Успенских, Погодину и мне. Пульхерия смущенно смотрит на Захара Ивановича и тоже делает легкий поклон. Маша хмурит бровки. Бронислав Григорьевич приподнимает шляпу. Олимпиада Власьевна приветливо спрашивает:

— Тоже решили прогуляться перед ужином?

Еремей Гаврилович улыбается ей рыжими усами:

— Да. Очень теплое лето выдалось. Не жаркое, а приятственно теплое.

Олимпиада Власьевна согласно кивает:

— Да. Очень хорошее нынче лето. Погоды стоят — одно наслаждение!

Захар Иванович не улыбается, наоборот, как-то отстраненно смотрит на Пасечника. Словно именно ему эта встреча не так приятна, как всем остальным.

— Простите, — неожиданно Пасечник обращается ко мне. — Не был вам представлен…

Этот этикетный намек быстро понимает Успенский, он поспешно представляет меня, слегка запнувшись перед произнесением моей фамилии:

— Станислава Александровна… Корнилова.

В этот момент всё радушие Пасечника, отражающееся на его лице бутербродом с маслом, заменяется сначала почти испугом, потом раздражением, потом равнодушием.

— Вот как? Очень приятно.

Ему неприятно, ему очень неприятно. Рыжие усы из боевого положения переходят в состояние некоторого уныния, прямо на наших глазах обвисая. Наступает неловкая пауза, которую никто не торопится прервать. И это делаю я, совершенно неожиданно для всех и, скорее всего, нарушая правила этикета:

— А вы не представитесь мне?

Пасечник неловко кашляет, потом хриплым голосом говорит:

— Пасечник. Еремей Гаврилович. Моя дочь. Пульхерия Еремеевна.

В течение всего этого времени Мария Успенская и Пульхерия Пасечник сверлят друг друга неприязненными взглядами. Как тут всё интересно!

— Приятно познакомиться, — радостно говорю я.

— Приятной прогулки, — мертвым тоном отвечает Пасечник, и они с дочерью продолжают свою прогулку в противоположную от нас сторону.

Мы медленно идем по набережной, здороваясь с самыми разными людьми, тоже гуляющими. Я рассматриваю и людей, и саму набережную с особым чувством. Это коктейль из страха, удивления и надежды. Страх остаться здесь навсегда. Удивление, что всё это со мной действительно происходит. И надежда на возвращение в свой мир, свое время.

— Чувствую ваш страх, — негромко, чтобы не слышали остальные, говорит мне Захар Иванович. — Вы боитесь…

— Боюсь, — честно признаю я, не собираясь уточнять, чего именно.

— Я хочу… хотел бы вас уверить, — Погодин тщательно подбирает слова, — что сделаю всё, чтобы дать вам защиту и спокойствие.

— Почему? — спрашиваю я не моего Погодина. — Вы меня совсем не знаете…

— Не знаю, — легко соглашается он. — Но отвечаю за каждое свое слово, только что сказанное.

Его голубые глаза смотрят на меня серьезно, в них твердая уверенность в собственных словах.

— Я… я ценю это, — говорю единственное, что приходит мне в голову.

— Благодарю вас за эти слова, — он кланяется мне, щелкая каблуками начищенных сапог.

Пару секунд смотрю на него. Черная полицейская форма делает его голубые глаза удивительными, насыщенными лазурью. Лицо строго очерченное. Почти двойник моего Погодина. Только старше. Взрослее в прямом и переносном смысле. Серьезнее. Ответственнее.

— Станислава Александровна! Захар Иванович! — окликают нас Успенские, ушедшие вперед шагов на десять. — Давайте покажем нашей гостье центральную площадь, вернемся домой по бульвару!

Наша группа отправляется на Петровский бульвар, по которому и в моем времени обожают гулять наши горожане. Здесь знакомые Успенских и Погодина попадаются еще чаще. Прогулка превращается в череду бесконечных остановок и приветствий, представлений и вопросов-ответов о здоровье и о погоде.

Замечаю, что женщины всех возрастов благоволят господину Погодину и в этой реальности. Они смотрят на него заинтересованно, кто-то украдкой, кто-то открыто. Со всеми в молчаливый и ревнивый конфликт взглядов сразу вступает Мария Успенская, восемнадцатилетняя старшая дочь врача. Погодин же не смущается, не поощряет, не реагирует.

— Кремень! — неожиданно подмигивает мне Олимпиада Власьевна, взглядом показывая на Погодина.

Почти через полтора часа мы возвращаемся к воротам нашего дома. С восторгом их рассматриваю. Теперь на это есть время. До моих времен они не сохранились. Надо будет выяснить, что с ними случилось и когда они исчезли. Ловлю себя на этой мысли. Надо же… Разум не дает мне отказаться от мысли о возвращении.

Прохор Степанович открывает нам ворота, приветствует, кланяясь. Погодин отходит с ним в сторону, и я слышу обрывки их разговора.

— В оба смотрел?

— В оба! Никто не приходил, никто не спрашивал… А ответ от Аристарха Васильевича был?

— Не знаю… Сейчас вернусь в участок, проверю.

— Доброй ночи, Захар Иванович! Завтра ждем вас к нам на обед. Непременно ждем! — Олимпиада Власьевна легонько толкает Бронислава Григорьевича локтем.

— Непременно ждем! — повторяет за женой Успенский.

Карие глаза Машеньки ярко вспыхивают почти детским восторгом.

— Очень постараюсь, но поклясться не могу. Служба, — отвечает Погодин, но смотрит на меня.

— Нет уж! — смеется Олимпиада Власьевна. — Поклянитесь сейчас же!

— Хорошо, — смеется Захар Иванович. — Я обязательно буду у вас к обеду. Даю слово офицера.

— То-то! — грозит ему кружевным зонтиком Олимпиада Власьевна.

Погодин уходит. Маша с визгом бросается на шею к матери.

Отказываюсь от ужина, сославшись на головокружение, и остаюсь в своей комнате. Есть на самом деле не хочу. Голова, правда, кружится. И еще две причины: первая — раньше лягу спать, быстрее засну, вторая — чем меньше общаюсь с «местными», тем безопаснее для меня.

Но сон, естественно, долго не идет ко мне. Мысли крутятся в голове, путаются, тянут сознание в разные стороны. Я бы даже сказала не тянут, а тащат. Этот Погодин смутил меня, разбередил что-то девичье, даже женское.

Легкий стук в дверь. Скрип. У моей кровати прямо надо мной три головы с одинаковыми карими глазами, горящими любопытством и озорством. Сестры Успенские в длинных ночных рубашках, головы в белых папильотках и почему-то с халатами в руках.

— Не спите, Станислава Александровна? — спрашивает Маша.

— Не сплю, — широко улыбаюсь я. — Можно просто Стася.

— А правда, вы ничего не помните? — это Настя.

— А вам Захар Иванович тоже нравится? — это Ксюша.

— Тоже? — поддразниваю я ее. — Как и тебе?

Девочка прыскает от смеха и зажимает рот кулачком.

— Он нашей Машке нравится! — смело сдает старшую младшая.

— Нашей Машке кто только не нравится! — нахально подыгрывает средняя.

— Получите у меня! — ругает сестер Маша, но сама тоже смеется, а потом объясняет мне. — Захар Иванович очень взрослый, серьезный и сердитый. Он, конечно, красивый и умный. Но замуж меня ни за что не возьмет. О чем ему со мной разговаривать? Я же ничего не знаю.

— А сколько ему лет? — спрашиваю я.

— Очень много! — округляя глаза от ужаса, шепчет Ксюша. — Тридцать девять!

О! Я же говорю, что не мой Погодин старше. Моему — тридцать два года.

— Ты будешь умнеть с каждым годом, — утешаю я Машу.

— У нее еще один жених есть! — выдает тайну Настя.

Маша дергает Настю за одну из папильоток.

— Пиявка! — обзывает она сестру. — Ты мне завидуешь! Он тебе тоже нравится!

— Знаете, про кого они говорят? — спрашивает Ксюша зловещим шепотом.

— Нет! Откуда мне знать? — таким же тоном шепчу я в ответ. — Я вообще здесь мало кого знаю.

Три пары карих глаз смотрят на меня с предвкушаемым удовольствием.

— Неужели дворник Прохор Степанович? Он вроде бы женат? — специально смешу я девчонок.

Они заливаются хохотом, приглушая его ладошками.

— Нет! Это Николенька! — еле-еле сквозь смех сообщает Ксюша. — Они с Настькой обе влюблены в него по уши!

— Николенька? — холодея, переспрашиваю я. — Это кто?

Ответ я уже знаю.

— Николай Горностаев, — доверительно сообщает Настенька. — Помощник купца Корнилова, вашего родственника.

По спине пробегает холодок.

— Мы над ним шутим… — наклоняясь к моему уху, говорит Ксюша. — Пойдете с нами?

— Куда? — не понимаю я.

— В квартиру Корниловых, — сделав страшные глаза, объясняет Настя. — Проберемся и пошутим.

— У нас два раза уже получилось! — хвастается Маша.

— А как… как вы… шутите? — недоумеваю я, но заражаюсь общим настроением, веселым и чуть-чуть хулиганским.

— По-разному, — раскрывает секреты Настя. — Первый раз мы подбросили Николеньке записку от возлюбленной.

— Возлюбленной? — переспрашиваю я.

— Да! В городе сплетничают, что у него роман с госпожой Валери! — говорит Маша.

— Госпожой Валери? — я удивлена до дрожи в голосе.

— Да! — Настя возбуждена пикантностью сплетни. — Это та дама, за которой репортеры гоняются и из-за которой купцы поссорились.

— Корнилов и Пасечник, — охотно рассказывает Маша.

— А Николенька? — напоминаю я.

— Ходит сплетня, что госпожа Валери предпочла им обоим нашего Николеньку! — говорит довольная Настя.

— Но… но ведь купцы женаты… — я делаю вид, что крайне смущена.

— Пасечник — вдовец, — быстро отвечает Маша. — Аристарх Васильевич… сами знаете…

— Да, конечно, — спохватываюсь я. — Тетя Лидия… Лидия Константиновна…

— Это взрослые сплетни, девочки! — пытаюсь говорить строго, всё-таки мне уже двадцать четыре с половиной.

— Именно! — в восторге Ксюша аж подпрыгивает. — Это так интересно, так любопытно!

— И что записка от возлюбленной? — напоминаю я.

— Он догадался, что это не она! — хихикает Настя. — Встретил нас на прогулке и намекнул, что знает про нашу шутку.

— Разозлился? — догадываюсь я.

— Отнюдь! — радуется Маша. — Даже улыбнулся так… мечтательно…

— А второй раз? — снова напоминаю я. — Как пошутили второй раз?

Девчонки обмениваются хитрющими взглядами и закатываются в беззвучном смехе, боясь разбудить домашних.

— Второй раз мы подбросили ему подарочек, — смеется Ксюша. — От Маши.

— Зачем? — спрашиваю я, и мой логичный вопрос ставит их с тупик.

Снова три пары одинаковых глаз смотрят на меня с одинаковой эмоцией — теперь это растерянность.

— Ну… незачем, конечно… — признается Маша. — Это просто шутка…

— А что за подарочек? — любопытствую я.

— Платочек Маша вышила, — рассказывает за старшую сестру Настя. — Он не понял, как к нему и письмо, и платок попали. Это так смешно!

— А как попали? — уточняю я.

— Вот! Это самое интересное! — Ксюша хватает меня за руку. — Пойдемте с нами, Стася!

— Куда? — пугаюсь я.

— В квартиру Корниловых! — хором, в унисон, отвечают сестры.

— Опять что-то подбросить? — догадываюсь я.

— Да! — радостно говорят они.

Я задумываюсь на пару минут. В этом хулиганстве принимать участие такой взрослой женщине, как я, конечно, неприлично и незаконно. Но. Есть большое и толстое «но». До ответа Корнилова о том, что никакой родственницы по имени Станислава Александровна у него нет, остались считанные часы. Дальше что? Пока в голову приходят только два варианта: тюрьма или сумасшедший дом, или сумасшедший дом в тюрьме.

— Но как? — удивляюсь я.

— Черный ход! — говорит Настя и показывает мне связку ключей.

— Запасные у Прохора! — выдает тайну Ксюша и снова хвастается. — Это я стащила!

— Молодец… — бормочу я.

— Надевайте халат и идем! — командует Настя.

За время этого разговора я понимаю, что организатором и мозгом этого бандитского трио является средняя сестра Анастасия. Главным исполнителем — Ксения. А Мария, самая старшая, вообще у них ведомая.

В шкафу для меня находится толстый и длинный бархатный халат. И наша странная разновозрастная компания — четыре девушки в ночнушках, папильотках и бархатных халатах — отправляется совершать очередную глупость, только теперь в их составе я, великовозрастная дурында.

Мы выходим из квартиры через черный ход незаметно. Девочки идут гуськом. Я за ними. По ночному внутреннему двору, в который выходят черные ходы каждого подъезда, мы идем особенно осторожно.

— Сюда выходят окна дворницкой, — объясняет Настя.

Через черный ход первого подъезда, благодаря ворованной связке ключей, мы попадаем в квартиру Корниловых.

— Я зажгу лампу, — шепчет Маша, ловко справляясь с керосиновой лампой на кухне. — Портьеры плотные, но всё равно надо быть осторожнее. У Прохора глаза даже на затылке.

— Сейчас положим подарочек на конторку — и убежим… — шепчет Настя.

Мы проходим через анфиладу комнат и добираемся до… У меня холодеют руки и ноги. До запертого кабинета самого Корнилова и до открытой маленькой комнаты, в которой работает Николай Горностаев. Комната, которой в моей реальности или нет, или она действительно заложена. Здесь стол-конторка, стул, диванчик, кресло, шкафчик с бумагами.

— На конторку клади… — шепчет Настя Маше.

— А что вы ему подкладываете? — запоздало спохватываюсь я.

— Вот! Смотрите! — Маша кладет на конторку что-то похожее на открытку.

Наклоняюсь, вглядываюсь. Точно. Это фотографическая открытка, раскрашенная вручную. На ней целующиеся мужчина и женщина. Она сидит на диване. Он стоит, наклонился к ней. Губы слились в терпком и очень взрослом поцелуе. Рядом с диваном столик. На нем золотое ведро со льдом и бутылкой шампанского. Еще одна бутылка, уже пустая, лежит рядом с ведром. Два широких бокала, наполовину полные, стоят тут же. Прямо поверх фото нарисован букет розовых тюльпанов. И надпись с многоточием черными чернилами «горячая минута Любви…»

— И? — совершенно не понимаю я.

— Он испугается! — по-детски радуется Ксюша.

— Он подумает на госпожу Валери! — хихикает Настя.

— Он поймет, что кто-то за ним следит, — деловым тоном констатирует Маша.

Я хочу спросить «зачем», но взгляд мой падает на письмо, которое лежит на конторке и на которое Маша положила свою открытку. Я мгновенно узнаю первые слова письма, которое писал он, наш Призрак, в моем сне…

— Душа моя! Как?! Как Вы могли поверить в то, что наговорил Вам отец?! Он, конечно, человек весьма уважаемый, но… Это неправда, дорогая моя Пульхерия! Госпожа Валери не является дамой моего сердца, между нами решительно ничего нет! Как теперь исправить такую несправедливость? Если найден и одобрен, возможно, уже и Вами, жених, то что же мне делать?

Увидев мой интерес к письму, Настя вдруг смущается и строго говорит мне:

— Не надо читать, Станислава Александровна, некрасиво это… неприлично…

Мои брови ползут вверх. Читать чужие письма некрасиво, а пробираться через черных ход в чужие квартиры? Но вслух ничего не говорю, киваю, изображая такое же смущение.

— А уже какое число? — вдруг похолодев, спрашиваю я.

— Тридцатое июля, — быстро отвечает Маша. — А что?

— А год? — нервничаю я.

Девочки смотрят на меня пораженно.

— 1902… - говорит Настя, — Вам нехорошо, Стася?

— Да… — бормочу я. — Головокружение сильное… Лечь надо…

Тем же путем и с теми же предосторожностями возвращаемся обратно.

— Нас точно никто не видел? — переживаю я, растирая виски.

— Точно, — успокаивает меня Настя. — Лушка спит, яблочной наливки напилась на ночь, у нее тоже любовь. Кухарка здесь не ночует, приходит в пять утра.

Мы прощаемся и расходимся по своим комнатам.

Так… Что я узнала за сегодняшний странный день? Это точно он. Он точно еще жив. Пульхерия тоже существует. Купцы действительно поссорились. Некая госпожа Валери тоже существует… существовала… Черт! В голове путаница с настоящим и будущим временем. Полная…

И что будет со мной? Сегодня вечером Погодин явно получил ответ от Корнилова. И уже несколько часов знает, что я — это не я. То есть самозванка. Хотя технически… Я самая что ни на есть родственница Корниловых. Правда, будущая… Вот уж в это действительно никто не поверит.

Но Погодин не явился сюда, в квартиру Успенских, чтобы потребовать от меня объяснений или арестовать. Наверное, усыпляет мою бдительность… Явится утром… Даже если нарочный задержался в пути по какой-то серьезной причине, к утру он точно доберется. А может, сам Корнилов вернется, чтобы разоблачить меня. Я долго ворочаюсь, но все-таки засыпаю от потери сил и страха разоблачения.

Утро наступает внезапно. Луша осторожно, шепотом будит меня, приглашая на второй завтрак.

— Второй? — не понимаю я. — А где первый?

— Первый был три часа назад, — смеется Луша. — В девять утра. Завтракали Бронислав Григорьевич и дочери. Он уехал к пациенту. А к девочкам в десять приходят учителя. Сейчас второй завтрак для вас и Олимпиады Власьевны. Если девочки хорошо учились и учителя довольны, то они тоже будут завтракать с вами.

В том же домашнем платье в голубую полоску и с косой вместо более серьезной прически я иду на завтрак. Олимпиада Власьевна сама разливает чай, добавляет в него молоко. За столом старшая и младшая дочери. Нет Анастасии.

— Доброе утро, красавица! — говорит хозяйка. — Сейчас будут омлет и свежий хлеб. Рекомендую со взбитым маслом. Еще пшенная каша на молоке. А может, хотите холодное мясо?

— Нет-нет! — протестую я. — Омлета и хлеба с маслом вполне достаточно! Благодарю.

Мария и Ксения с недовольным выражением лица едят кашу и подмигивают мне, когда мать на них не смотрит. Я ем медленно и аккуратно, прислушиваясь к звукам, доносящимся из открытых окон. Я жду Погодина с плохими новостями. Но Погодина нет.

— Мама! — умоляющим тоном просит Мария. — Можно мы сходим со Станиславой Александровной в парфюмерную лавку Буковского, а потом в кондитерскую? Вчера господин Дунаев приглашал на малиновый зефир.

— Можно, — легко соглашается Олимпиада Власьевна. — Ко мне портниха сейчас придет. Но к обеду чтобы были вовремя!

— Спасибо, маменька! — хлопая в ладоши, благодарят дочери.

Через час мы с сестрами выходим из дома. Анастасия присоединяется к нам с опозданием. Она сердитая и ворчливая:

— Не могла решить задачку арифметическую — лишили второго завтрака! Вот в Европе женщин не лишают еды!

— Много ты про Европу знаешь! — фыркает Мария.

— Побольше твоего! — зубоскалит Анастасия.

Мария в ответ показывает язык и целует сестру в лоб. У меня таких добрых и открытых отношений с сестрой Викторией никогда не было.

Парфюмерная лавка Буковского наполнена приятными запахами.

— Машке надо купить лавандовое мыло! — смеется Анастасия. — Она — жертва рекламы.

— Реклама вообще не при чем! — парирует Мария. — Просто я обожаю запах лаванды.

Мы выходим из лавки и на пороге сталкиваемся с… Погодиным. Мария сразу краснеет. Анастасия и Ксения хихикают.

— Доброе утро, барышни! — Захар Иванович кланяется, щелкая каблуками.

Я холодею от страха. Он специально пришел за нами. Сначала, наверное, пришел домой к Успенским, узнал там, что мы здесь — и сразу сюда. Он всё знает… Мамочки…

Захар Иванович смотрит на меня с доброй улыбкой. Слишком доброй. Очень доброй. Так улыбаются коты пойманной мыши.

— Станислава Александровна! — он смотрит прямо в мои глаза. — Как ваше здоровье? Как спали?

— Прекрасно! Благодарю, — смело, даже заносчиво отвечаю я.

Его брови приподнимаются от удивления. Сестры смотрят на меня с таким же удивлением.

— Вы сюда по службе? — робко спрашивает Маша у Погодина.

— Не совсем, — мягко отвечает он. — Дамы, прошу вас меня подождать несколько минут, и я с огромным удовольствием стану вашим сопровождающим.

Мы ждем Погодина минут пять. Он возвращается с небольшим свертком.

— Подарок даме сердца? — решается спросить Анастасия и получает хлопок по руке от Марии.

— Можно и так назвать… — задумчиво отвечает Погодин.

Глаза сестер загораются любопытством страшной силы.

В кондитерской Дунаева Мария покупает домой малиновый зефир.

— На обед к десерту! — объявляет она нам. — Вы же помните, Захар Иванович, приглашение наших родителей?

— Не просто помню, — улыбается он, — считаю минуты до своего прихода.

Мария снова мило краснеет.

Мы заходим во двор нашего дома и тут же встречаемся с Прохором Степановичем. Он ведет оживленную беседу с каким-то полицейским. Душа уходит в пятки. Это за мной.

— Здравствуйте, барышни! — дворник низко кланяется. — Здравия желаю, ваше благородие!

— До встречи за обедом! — обращается к нам Погодин и идет вместе с Прохором в дворницкую.

— Сбежал! — констатирует Анастасия. — То ли от Машки, то ли от Стаси.

— То ли от обеих! — говорит Ксения, и мы смеемся.

Я смеюсь неискренне, превозмогая тревогу.

— Мне надо поздороваться с Дарьей Федоровной! — говорю я неожиданно. — Подождите меня!

Я захожу в дом дворника, стараясь не топать. В сенях возле неплотно закрытой двери останавливаюсь и прислушиваюсь.

— И что же Аристарх Васильевич пишет? — в голосе Прохора живой интерес. — Что про нашу бедную барышню? Неужто самозванка? Али мошенница?

Погодин несколько секунд ничего не отвечает, потом спокойно и даже лениво говорит:

— Аристарх Васильевич подтверждает, что его семья ждет приезда Станиславы Александровны Корниловой из Москвы. Это его двоюродная племянница. Дочь горячо любимого кузена. Просто они ждали ее приезда на пару недель позже.

— Вон оно как!

Мне кажется или в голосе Прохора Степановича я слышу разочарование? Вот жук! Просто жучара! Но каково! Вот это поворот! У Корнилова есть племянница — полная моя тезка. Кто бы мог подумать! Хотя, почему я удивляюсь? В этой реальности есть Погодин, Пульхерия-Лиза… Так что… Почему бы не быть и Станиславе?

— Барышня? Вы к нам? — за спиной громкий вопрос, заданный знакомым женским голосом.

Медленно оборачиваюсь. Упс… Дарья Федоровна.

— Добрый день, Дарья Федоровна! — радостно говорю я и вдохновенно вру. — Я зашла спросить, не оставила ли вчера у вас свой… платок… носовой… с вензелем такой…

— Нет, — растерянно отвечает она. — Ничего после вас, барышня, не оставалось…

— Жаль! — бодро говорю я и иду на выход.

Но в этот момент распахивается дверь и в сенях появляется Погодин.

— Вот… — улыбаюсь я ему. — Платок свой ищу… Потеряла, наверное, вместе с перчатками и шляпкой…

— Наверное, — мягко соглашается он, не давая своим взглядом мне отвести свой.

Мы стоим в сенях и молчим, глядя друг на друга. Из глубины комнаты на нас смотрит Прохор Степанович, а с порога дома Дарья Федоровна.

Я отмираю первой и неудачно шучу:

— Если полиция ищет мои вещи, то добавьте в список, пожалуйста, и мой носовой платок.

— Непременно, Станислава Александровна, — как-то грустно отвечает он.

— Ваше благородие, — в дом заходит полицейский, который оставался на улице. — У вас осталось меньше часа до доклада, вы просили напомнить.

— Да-да… — рассеянно отвечает Погодин ему. — Сейчас…

Захар Иванович обращается ко мне:

— До встречи за обедом, Станислава Александровна! Простите, служба. Честь имею!

Он щелкает каблуками и быстро выходит из дворницкой. Я медленно выходу за ним. Сестры уже на полпути к подъезду, останавливаются и машут мне.

Спускаюсь с крыльца. На последней ступеньке лежит лист бумаги, сложенный вчетверо, явно потерянный Погодиным. Поднимаю и, не думая о приличиях, разворачиваю. Буквы складываются в слова, страх пробирает до костей, слезы отчаяния застилают глаза:

Любезный мой Захар Иванович! В ответ на Ваш срочный и неожиданный запрос сообщаю следующее: никакой родственницы по имени Станислава Александровна примерно от двадцати до двадцати пяти лет отроду у семьи Корниловых не было. Ни близкой, ни дальней любого возраста. По крайней мере, мне о ее существовании до сего дня ничего неизвестно.

Планирую быть в городе через три дня. Буду ждать рассказа о причинах Вашего вопроса.

С глубоким почтением к Вам и Вашей службе, Корнилов Аристарх Васильевич