Глава 9. Возвращение

Настоящие шаманы могут быть родом

только из провинции Шамань.

Все остальные — игристые колдуны.

Современный юмор

На обед у Успенских было шесть видов закусок, три вида горячего и пять видов самодельной наливки.

Погодин приходит без опоздания. Какой-то тихий, спокойный, задумчивый.

— Над чем размышляете, ваше благородие? — смеется над ним Бронислав Григорьевич. — Неужели что по службе случилось?

— Всё в полнейшем порядке, — улыбается Захар Григорьевич.

— А расскажите нам что-нибудь очень интересное из вашей полицейской службы! — умоляющим тоном просит Мария.

Погодин кладет вилку и нож и пожимает плечами:

— Понимаете, Мария Брониславовна, в моей службе нет ничего интересного. Даже не знаю, чем вас развлечь.

— Ну как же так! — Маша капризно поджимает нижнюю губку. — Вы же полицейский! Разве вы не ловите преступников? Не скачете, не стреляете?

— Скачут и стреляют во французских романах, дорогая Мария Брониславовна, — картинно вздыхая, говорит Погодин. — Увы… Но моя служба скучна и обыденна… Я же не пристав… И не жандарм…

— А вы хотели бы? — спрашиваю я. — Скакать и стрелять?

На красивом лице Погодина любопытство и еще что-то:

— Вы романтичная девушка, Станислава Александровна. Тоже почитываете романы?

— Случается, — неопределенным тоном отвечаю я.

— Вы помните, что любите их читать, или предположили, что любите? — продолжает диалог Захар Иванович.

Взгляд голубых глаз становится цепким, колючим. Вот оно! Он подозревает ее… Сам не понимает в чем, но подозревает. Вернее, знает в чем, но почему-то медлит. Скорее всего, ему нужно знать, кто она и зачем выдает себя за ту, которой не является… Какая ирония! Она является именно той, кем себя называет.

— Я уверена, что люблю их читать, — твердо говорю я.

— В чем же еще вы уверены? — к колючему взгляду добавляется сухой тон.

Успенские перестают есть и смотрят на нас во все глаза, во все пять пар карих глаз.

— В том, что я в безопасности, — опасно утверждаю я. — Ее обещал мне один очень ответственный и, главное, порядочный человек. Человек слова.

— Надо же! — тихо восклицает Бронислав Григорьевич.

— Я тебе говорила! — непонятно реагирует на его восклицание Олимпиада Власьевна.

— А что происходит? — растерянно спрашивает Маша, оглядывая всех нас.

— Ты не поймешь, — по-взрослому, серьезно говорит Анастасия.

— Я всегда держу свое слово, — мне наконец отвечает Погодин.

— Счастлива это слышать, — аккуратно отвечаю я.

И вдруг ясно, отчетливо понимаю, что это так и есть: он держит слово, он действительно защищает меня. Не может понять, кто я, но защищает по какой-то ему одному известной причине.

Обед продолжается в полной тишине несколько долгих минут. Потом Бронислав Григорьевич невозмутимо говорит:

— А у меня сегодня интереснейший случай был! Младшая дочь отца Арсения засунула горошину в нос.

Мы все смотрим на доктора и ждем продолжения.

— Старший сын отца Арсения взял ее за ногу, перевернул вниз головой и стал яростно трясти, чтобы горошина выпала.

Врач замолкает. Молчим и мы.

— Ну?! — нетерпеливо выдыхает Олимпиада Власьевна. — Дальше-то что было?

— Ничего… — Бронислав Григорьевич пожимает плечами. — Девчонка орет, парень трясет, горошина выпадает. Моя помощь не понадобилась.

Сначала хихикать начинает Ксения. Потом смеется Анастасия. Затем хохочет Маша. К веселью дочерей присоединяется мать. Мы же с Погодиным сидим молча, напряженно. Он отказывается от десерта. Встает из-за стола.

— Станислава Александровна, — неожиданно обращается он ко мне. — Я могу поговорить с вами без свидетелей?

Откуда я знаю, можно ли в 1902 году мужчине разговаривать с незамужней женщиной наедине? Ниоткуда. Я вопросительно смотрю на самую старшую женщину в помещении — Олимпиада Власьевна кивает.

— Можете пройти в мой кабинет, — охотно разрешает Успенский.

— Только дверь не закрывайте, — охотно подсказывает его жена.

Погодин подходит, отодвигает мой стул, когда я встаю. Успенский тоже выходит из-за стола и ведет нас в свой кабинет. Оставив дверь полуприкрытой, хозяин удаляется.

Снова молчание. Не тяжелое, но тревожное. Я поднимаю на него глаза. Внимательно рассматриваю. Теперь он не кажется мне более взрослой копией Погодина Антона Дмитриевича. Я вижу, что подбородок у этого мощнее, нос крупнее. Короче, различий больше.

— Кто вы? — предсказуемо спрашивает он меня.

— Не мошенница, — быстро отвечаю я. — И мне ничего ни от кого не надо.

— Как вас зовут?

— Станислава Александровна, — еще быстрее отвечаю я, потом медленно, но твердо добавляю. — Корнилова.

— Хорошо, — просто отвечает он мне. — Откуда вы?

— Я не могу вам ответить, — вздыхаю я. — Потому что вы не поймете. Не поверите. И точно лишите меня свободы.

Он удивленно смотрит на меня, но ничего не отвечает.

— Дайте мне несколько дней, — прошу я, подходя к нему близко-близко. — Пожалуйста. У меня нет возможности объяснить вам всё здесь и сейчас, просто сдержите свое слово, которое я у вас не просила. Вы дали его сами.

— У вас есть два с половиной дня. Потом приедет Аристарх Васильевич, — отвечает Погодин.

— Очень надеюсь, что к этому времени меня здесь уже не будет, — вырывается у меня.

— Не будет? — он берет меня за руку. — Вы уедете?

— Не то чтобы уеду… — еле-еле подбираю слова. — С вашего добровольного согласия, беру эти два с половиной дня. Спасибо.

Захар Григорьевич медленно подносит мою руку к своим губам. Моя кожа чувствует его теплое дыхание. Некоторое время мы так и стоим: он в поклоне над моей рукой. Погодин целует мою руку, надолго прижавшись к ней губами. Потом резко отпускает и, щелкнув каблуками сапог, выходит из кабинета Успенского.

Уф! Вот что это было?

У дверей кабинета меня караулят сестры.

— Ну? — почти стонет Ксюша.

— Что? — подпрыгивает от любопытства Настя.

— Между вами что-то есть? — подозревает Маша.

— Захар Иванович нервничает, что я не могу ничего вспомнить, — почти не вру я. — Ничего. Через пару дней вернется Аристарх Васильевич, и все наладится.

— Врете! — не верит Ксюша, и тут же получает хлопок по губам от Маши.

— Не вру! — искренне вру я.

Информация о том, что после обеда все Успенские отдыхают не менее часа, несказанно меня радует.

Я использую это время с пользой — лежу бревном на своей кровати в гостевой комнате и разговариваю с богом. Я прошу его о милости: если уж я по его велению и точно с его согласия попала сюда, то логично и по-божески было бы мне помочь. Для себя прошу возвращения. Для нашего дома спасения. Для Призрака успокоения.

Потом мысли мои переходят на Николая. Ему остался один день. Один день жизни. И вряд ли что-то можно изменить в его трагической судьбе. Но попытаться добиться справедливости, о которой он так просил нас с Лизой, я должна. Только о чем он говорил нам, не понимаю. Где ее искать, эту справедливость?

Смотрю на свою правую руку, ту, что поцеловал Захар Иванович. И понимаю, не было в этом поцелуе ничего этикетного, ритуального. Это был настоящий поцелуй от мужчины, испытывающего настоящие чувства.

Я начинаю дремать и засыпаю. Мне снится… Леонард, лающий на меня истошно, Софья Павловна, кричащая на меня, и Лиза, плачущая возле меня.

— Где ты была? — кричит Софья Павловна. — Мы все больницы и морги обзвонили!

— Гав! — подтверждает Леонард, пуча на меня свои круглые выпуклые глазки.

— Слава богу! Слава богу! — причитает Лиза.

— Какой чудесный сон! — радуюсь я, готовая расцеловать даже Леонарда.

— Это просто безобразие! — Софья Павловна не унимается. — Это просто безответственность! Не ожидала от тебя, Стася!

— Гав! — Леонард своими показаниями подтверждает версию хозяйки, да, мол, он тоже от меня такого не ожидал.

— Хоть бы позвонила! — продолжает причитать Лиза, сидящая на моей кровати в моей спальне.

— Антон Дмитриевич даже в полицию обратился! — продолжает кричать стоящая надо мной Софья Павловна.

— Как я вас люблю! — умиляюсь я, глядя на них.

— Ты пьяна? — поражается своей догадке добрая Софья Павловна.

— Гав! — возмущается такому факту Леонард.

— Почти двое суток мы ее искали, а она нам улыбается и валяется в своей постели! — перестает плакать Лиза. — Как ты вообще в свою квартиру прошла бесшумно? Мы втроем тебя караулили! На кухне сидели. Ты мимо нас не проходила.

Последнее сказанное Лизой уже напрягает. Я наконец оглядываюсь и резко сажусь на кровати.

— Я дома! — восклицаю я. — Господи! Я дома!

Софья Павловна, Лиза и Леонард замолкают и замирают. Я вскакиваю и начинаю обнимать и целовать всех троих, даже Леонарда.

— Не придуривайся, — ворчит Лиза. — Говори, где была?

— Ой! Мне же позвонить надо! — Софья Павловна хватает свой телефон и, совершенно не стесняясь меня, звонит… Погодину.

— Антон Дмитриевич! Стася нашлась! Не знаю, как нашлась! Мы с дочерью в ее квартире были. Ее не было, а потом раз — и она есть!

Я смотрю на Лизу — она кивает, всё подтверждая.

— Лиза! — нервно схватив приятельницу за руки, требовательно спрашиваю я. — Лиза! Сосредоточься! Вы нашли меня без сознания на полу у туалетного столика?

— Стася! — Лиза смотрит на меня красными от слез глазами. — Мы два дня тебя ищем! Какой пол? Тебя дома не было! Клянусь, тебя не было!

Звонит мой телефон на тумбочке. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Станислава Александровна! — голос Погодина.

Которого из них? Впрочем, дурацкий вопрос, конечно, этого, моего, современного.

— Да, Антон Дмитриевич, — покорно подтверждаю я, но поскольку я его не вижу, то представляю себе, что разговариваю с Захаром Ивановичем.

— Где вы были?

— Вы не оригинальны со своим вопросом, — вздыхаю я.

— Прекратите шутить! — ругается он так громко, что это слышно и без включения функции громкой связи. — Вы всех напугали. Ваши соседи в отчаянии дозвонились до ваших родителей, те прилетают завтра.

Я в ужасе смотрю на Софью Павловну и Лизу, те послушно, как болванчики, кивками подтверждают эту чудовищную информацию.

— Какой кошмар! — я почти теряю сознание от досады и огорчения и повторяю в бессилии. — Какой кошмар! Они же только в начале сентября должны были приехать…

— Ты нас пойми, — расстроенно говорит Софья Павловна. — Пожалуйста, пойми! Ты пропала. Дома тебя нет. В университете нет. У подруг нет. Мы позвонили твоим. Родители и сестра ничего не знают… Что нам было делать?! Мы позвонили Погодину. Он напугался сильнее нас! Такой оказался понимающий и чуткий бизнесмен!

— У папы с Кириллом вообще была версия твоего похищения строительной корпорацией! — рассказывает Лиза. — Ты расскажешь нам, где была?

— Я… Я думала, что спала, — сочиняю я наспех. — Была в этом уверена. Никуда я не пропадала.

— Происки нечистой силы… — устало предполагает старшая по дому.

Осторожно показываю взглядом Лизе, что при ее матери ничего говорить не буду. Она незаметно кивает.

— Александр с Шурой и Лизой прилетают завтра, — подтверждает Софья Павловна. — Уже ничего не отменить… Не расстраивайся…

— Вы плохо понимаете, о чем говорите… — со стоном отвечаю я. — Вика тоже приедет.

— Мы-то как раз понимаем… — устало говорит Лиза.

— Ладно, — Софья Павловна решительно отправляется на выход, приговаривая. — Всё то хорошо, что хорошо кончается…

Когда мать уходит, Лиза бросается ко мне:

— Рассказывай! Немедленно!

— Садись! — командую я. — А то упадешь…

Я говорю, останавливаясь только для того, чтобы отдохнуть и перевести дух. Лиза слушает с широко распахнутыми глазами, нервно сглатывая, а потом долго молчит.

— Если бы… если бы я не участвовала вместе с тобой в разговорах с Призраком, — начинает говорить она, — я бы решила, что ты сошла с ума. И повторюсь, тебя не было в квартире, а потом ты в ней появилась, не проходя через двери.

Я крепко обнимаю ее:

— Я бы реально сошла с ума, если бы ты мне сейчас не поверила!

Лиза смущенно краснеет и дрожащим голосом говорит:

— И еще… Я разговаривала с ним… С Призраком. Когда ты пропала…

— Да? — я поражаюсь ее смелости. — А что ты спрашивала?

— Спросила, знает ли он, где ты, — рассказывает Лиза. — Получила «да».

Я слушаю, затаив дыхание.

— Потом я догадалась спросить, в безопасности ли ты — и опять «да».

При словах о безопасности я вспоминаю, кто и как мне ее обещал.

— Третьим был вопрос, вернешься ли ты — и третье «да».

— Понятно, — бормочу я. — Я сама… залезла туда… в ту реальность… в то время… Подошла к зеркалу и прикоснулась к нему… к Призраку…

— То, что ты пережила, мне даже трудно представить!

— Дополнительным потрясением для меня стала встреча с другим Погодиным и другой Лизой, — говорю я. — Захар Иванович и Пульхерия…

— Да уж… — вздыхает Лиза и нервно шутит. — Я бы второй Стаси не потянула!

— Подожди! Вот я дура-то! — меня внезапно осеняет простая и логичная мысль. — То, что ты очень похожа на Пульхерию, легко объяснимо. Твоя мама, а значит и ты, потомок Пасечника.

— Я так сразу и поняла, — соглашается со мной Лиза. — Почему же ты дура?

— Потому что и Погодин Антон Дмитриевич явно потомок Захара Ивановича! — объясняю я. — Никак по-другому и быть не может!

— Согласна! — кивает Лиза. — И что нам теперь делать?

— Пока не знаю, — признаюсь я. — Но возвращаться туда мне не хочется.

— Даже к Захару Ивановичу? — лукаво интересуется Лиза.

В дверь звонят. Иду открывать. Помяни черта…

Как только я открываю дверь, Антон Дмитриевич распахивает ее и широким шагом заходит в квартиру.

— Вы… Вы… — рассерженно говорит он и вдруг порывисто обнимает меня.

— Это лишнее, — благоразумно откликаюсь я на такой эмоциональный порыв и настойчиво освобождаюсь от его объятий.

— Я волновался, — двумя словами объясняет Погодин.

— Вы очень… эмпатичный человек, — не споря, соглашаюсь я. — Зря волновались. Со мной всё в порядке.

— Где вы были? — меняя тон, строго спрашивает он.

Я рассматриваю его внимательно. Да… Похож, ничего не скажешь… Таким, как Захар Иванович, он станет, скорее всего лет через десять.

— Угостите чаем или кофе? — превратно толкует мой интерес к своему внешнему виду Погодин.

— Я не принимаю дома мужчин, — зубоскалю я. — Мне папа не разрешает.

— Кстати о вашем папе, — Антон Дмитриевич почти ласково улыбается. — Ваши родственники позвонили мне, чтобы спросить, что говорит полиция, и сообщили, что поменяли билеты с вечера на сегодняшнее утро, поэтому будут дома почти на сутки раньше.

— Блин блинский! — ругаюсь я.

— Проблемы? — удивляется он.

— Никаких, — не собираюсь объяснять я.

— Ну, тогда я приглашаю вас в ресторан, — говорит Погодин.

— Давайте не в ресторан, а на прогулку, — бодро предлагаю я.

Сказать, что он поражен — ничего не сказать. Антон Дмитриевич смотрит на меня так, словно у меня появился третий глаз, причем косой.

— Вы приглашаете меня на прогулку? — тихо спрашивает он.

— Я меняю ваше приглашение в ресторан на свое приглашение на прогулку, — терпеливо объясняю я.

— И где мы будем… гулять? — он не может скрыть своего удивления.

— Конечно, на набережной, — как само собой разумеющееся, сообщаю я. — Подождите меня, пожалуйста, во дворе. Я должна… подготовиться.

— Хорошо… — растерянно соглашается Погодин и выходит из квартиры.

— Если что, я подслушивала, — ставит меня в известность Лиза. — Вот это обнимашки!

Я иронично поднимаю брови.

— Ну и поглядывала, — смущенно добавляет она.

— Я пошла на прогулку, — объявляю я.

Вечер теплый. Закат сиреневый. Набережная многолюдна. Никому не хочется сидеть дома в такую прекрасную погоду. Мы медленно прогуливаемся. Никто нас не останавливает, не приветствует церемонно, не интересуется здоровьем, не хвалит и не ругает «погоды».

— Не расскажете, что с вами случилось? — осторожно спрашивает Погодин.

— Нет, — вежливо улыбаюсь я. — Вам будет… неинтересно.

— Мне интересно всё, что относится к вам, — парирует он, усмехаясь.

— И как так получилось? — интересуюсь я.

— Не знаю, — он останавливается. — Не знаю — как. Знаю — когда, — вдруг говорит Антон Дмитриевич.

— И когда? — вырывается у меня.

— Сразу, — отвечает он. — Как только вы вскочили с дивана.

Некоторое время мы идем молча. Потом он спрашивает:

— Вы ничего мне не ответите? Совсем?

Я вспоминаю слова Захара Ивановича: «Я сделаю всё, чтобы дать вам защиту и спокойствие, и отвечаю за каждое свое слово, только что сказанное».

— Мне нечего вам ответить, — говорю я. — По крайней мере, пока.

Он широко, но грустно улыбается:

— Кто бы мог подумать, что меня будет радовать такое простое слово — «пока».

— А давайте вернемся через бульвар? — меняю я тему разговора.

— Через бульвар? — он немного удивлен, но не спорит.

— Вы думаете, нам не спасти дом? — спрашиваю я Погодина, несмело взяв его под руку.

— Уверен, что нет, — честно отвечает он. — Простите, но мне не хочется вам врать.

— Вы, правда, историк? — я снова меняю тему разговора.

— Даже кандидат наук, — напоминает он.

— Расскажите мне про околоточных надзирателей в Российской Империи, — прошу я, придавая голосу беспечность.

Рука его напрягается, демонстрируя не только силу мышц, но и легкую тревогу.

— Околоточных? — переспрашивает он. — Неожиданно… Отчего это вас так интересует?

— Да так… — беспечно пожимаю плечами. — Когда искала что-нибудь интересное про наш дом, прочла статью про работу полиции, там было про сложную службу околоточных. Вот и стало интересно.

— Понятно… — он прокашливается. — Ну что рассказать? Полицейский чин, ведающий околотком.

— А что такое околоток?

— Что-то типа участка с тремя-четырьмя тысячами жителей, — объясняет он. — У околоточных надзирателей в подчинении были городовые и дворники.

— Дворники? — удивляюсь я, вспоминая Прохора Васильевича Фролова и его дворничью бляху. — В полиции.

— Конечно, — Антон Дмитриевич улыбается. — Дворники в Российской Империи — дело весьма престижное, особенно в девятнадцатом веке. Именно тогда на них были возложены особые задачи.

— Это какие? — мне чрезвычайно любопытно.

— Кроме уборки, регистрация проживающих в доме в специальную книгу, — говорит Погодин. — Ну и наблюдение за ними, конечно. Дворники обязаны были сообщать о чрезвычайных происшествиях, подозрительных людях.

— Серьезно… — без шуток соглашаюсь я.

— Еще как! — подтверждает он. — Работа ненормированная. Много ночных дежурств. Но! Жилье бесплатное. Жалование — сорок рублей в месяц. Премии и доплаты за особые поручения. Чаевые от жильцов за дополнительные услуги.

— Не работа — мечта, — иронизирую я.

— Кстати, у дворников была форма — фартук и картуз с лаковым козырьком. Плюс полицейский свисток, — рассказывает Погодин.

— Вернемся к околоточному, — напоминаю я.

— Знаете, что интересно, — продолжает он. — Околоточный — младший полицейский чин, но с преимуществами и привилегиями офицерско-чиновничьего корпуса, хотя большая часть околоточных к дворянскому сословию не принадлежала.

— Их благородие? — грустно улыбаюсь я.

— Да, — улыбается он в ответ. — К околоточным по табели о рангах обращались «Ваше благородие». У бедного околоточного было очень много обязанностей.

— Бедного? — я вспоминаю Захара Ивановича, уж «бедным» его никак не назовешь.

— Конечно, — Антон Дмитриевич смотрит на меня абсолютно серьезно. — Присутствовать при всех собраниях народа на улицах и площадях, прекращать беспорядки, драки, шум… Усмирять пьяных, нищих, попрошаек. Прекращать брань и споры. Не давать торговцам приставать к покупателям

— Действительно, бедный, — печально констатирую я.

— А еще во время пожара именно околоточный должен был руководить оцеплением горящего объекта, эвакуацией людей и следить за сохранностью личных вещей, — добивает меня Погодин. — В общем, на околоточном порядок и контроль, арест виновных и поддержка потерпевших.

— Откуда вы так много знаете об этом? — удивляюсь я. — Только потому что историк и кандидат?

— Нет, конечно, — смеется он. — Я просто писал кандидатскую на тему, связанную с дореволюционной полицией России. У меня невероятное количество книг на эту тему. Я даже копию картины Маковского «Крах банка» заказывал за весьма нескромные деньги.

— Зачем? — поражаюсь я.

— Очень уж живописный образ околоточного там. — рассказывает он. — Знаете, на фоне разоренных и возмущенных вкладчиков, спорящего с несчастными людьми городового он смотрится как несокрушимая скала, как островок спокойствия и надежности.

Островок спокойствия и надежности…

Уже у моего подъезда Погодин, прощаясь, вдруг берет меня за руку и, склонившись, целует ее, но не тыльную часть, а ладонь. Губы мужчины щекочут мою кожу, запуская спринтерский бег мурашек.

— Я не знаю, как вам помочь, — медленно произносит он. — Если придумаете — только скажите.

— Я пыталась вам сказать, — напоминаю я.

— То, что вы предлагаете — невозможно, — твердо говорит Погодин. — Я не хочу и не буду вас обманывать.

— Мне показалось, — решаюсь я на эти слова, — что в вашем рассказе о полиции и околоточных есть что-то личное. Я не ошиблась?

Он внимательно, с прищуром смотрит на меня, потом говорит:

— Вы очень наблюдательны и умны. Да. В моей семье был и околоточный надзиратель. Очень интересный человек с удивительной судьбой, достойной книг. Погодин Захар Иванович.

Знакомое мне имя из уст его потомка звучит удивительно. Мне хочется прямо сейчас расспросить Погодина о его предке, но в это время около подъезда останавливается такси, из которого выходят мои родители и… сестра Виктория. Родители усталые, нервно возбужденные. Сестра отдохнувшая, спокойно счастливая и нелюбимая каждой клеточкой моего тела, каждой частичкой моей души.

— Стася! — мама бросается ко мне и обнимает так, словно мы не виделись с десяток лет, а не два месяца. — Доченька! Ты нас напугала!

— Дочь! — папа строг, но тоже взволнован. — Что ты опять учудила?

— Что-нибудь глупое, неадекватное и явно противоестественное, — приветливо улыбаясь, говорит Виктория.

Она очаровательна в белом брючном костюме. Он делает ее загар более ярким, насыщенным. Ее красивые светло-карие глаза меня пугают. В них всегда высокомерие и зависть.

— Для умного, адекватного и естественного у нас есть ты, — привычно парирую я.

— Вы Антон Дмитриевич? — папа обращается к Погодину.

Тот кивает, и они пожимают друг другу руки.

— Спасибо вам за беспокойство и помощь, — мама хватает руку Погодина и долго трясет ее.

— Ну что вы… — смущается Антон Дмитриевич, в этот момент очень напоминая мне Захара Ивановича.

— Милости просим завтра на ужин, — не принимая возражений, приглашает мама.

— С огромным удовольствием, — соглашается Погодин.

Я закатываю глаза. Вика рассматривает Погодина внимательно, по частям, замечая и его породистую красоту, и модный костюм, и дорогие часы.

— Виктория, — томно тянет она гласные в своем имени. — Для вас просто Вика.

— Антон, — с легкой усмешкой отвечает он.

— Я тоже буду ждать вас, Антон… — она проводит золотым ногтем по пуговице на рукаве его пиджака.

Погодин ничего не отвечает ей. Прощается с нами оптом и уходит.

Вика провожает его долгим взглядом, потом решительно направляется в подъезд. Я еще решительнее встаю на ее пути.

— К себе! — резко говорю я. — Не ко мне! Папа!

Когда-то папа дал мне отцовскую клятву, что в моей квартире Вика не окажется без моего особого предложения никогда.

— Да-да, Стася! — папа помнит о своем обещании и обращается к маме и Вике. — Домой, девочки! К себе!

— Саша! — мама волнуется. — Я хотела бы выслушать Стасину историю сегодня. Я двое суток не сплю!

— Именно! — поддакивает сестра.

— Вот и выспись сначала! — папа разворачивает обеих в сторону их подъезда. — Дочь жива, здорова, весела. Это главное. Всё завтра.

Я посылаю папе воздушный поцелуй. Забегаю в свой подъезд, захожу в свою квартиру и вызваниваю Лизу.

— Я поняла, что надо делать! — говорю я ей, когда она приходит ко мне.

— Что? — спрашивает она. — Это первый вопрос. И что с тобой случилось — это уже второй.

Я не торопясь пересказываю Лизе все, что узнала от Погодина. В лицах рассказываю о встрече с родственниками у подъезда.

— Она сразу поняла, что ты Погодину нравишься, — беспокоится Лиза. — Будет завидовать и мешать.

— Завидовать нечему, — отмахиваюсь я. — И это дело десятое. Главное другое. И говорить об этом сложно. Но нужно. Со всеми нашими соседями.

— Что ты имеешь в виду? — не понимает меня Лиза.

— Дом нам не спасти, — решительно говорю я. — Но мы можем спасти одну человеческую душу.

— Как? — испуганно спрашивает она.

— Как — это детали, — отвечаю я. — Сейчас важнее другое «как». Смогу ли я вернуться обратно… туда?